Тайна флотского имени
Есть в человеческом делании предметы простые и предметы сложные. Шило, топор, плуг, мельница — всё это служит человеку, оставаясь при этом лишь орудием. Но корабль — особая статья. Он самый сложный, самый «одушевлённый» и самый автономный из всех творений рук человеческих допромышленной эпохи. Отойдя за пределы видимости от берега, парусник становился целым миром: с населением в несколько сотен душ, с законами и иерархией, с храмом и кладбищем в морской пучине. И весь этот мир неделями, а порой и месяцами не видел земли, отданный на волю стихий — а значит, и на волю Божию.
Неудивительно, что в дореволюционной России военный корабль воспринимался не как «плавсредство» и не как инженерная конструкция. Он был суверенной частицей христианской державы, под чьим флагом он шёл, — куском православной земли, дрейфующим среди чужих вод. И потому его имя никогда не было простой отметкой в ведомости Морского министерства. Это был его духовный паспорт.
Здесь мы вступаем в область науки молодой и почти неведомой широкому читателю — каронимики (от греческого «κάραβος» — корабль и «ὄνομα» — имя), раздела ономастики, изучающего традиции имянаречения судов. Историки давно подметили любопытную закономерность: имена кораблей русского флота служили отражением государственной идеологии, той самой, что прошла сложный путь от «Москвы — Третьего Рима» до «Греческого проекта» Екатерины Великой, грезившей о восстановлении православной Византии.
Но есть и закономерность куда более удивительная, почти мистическая. Постепенное угасание религиозной традиции в названиях судов к середине XIX века странным образом совпало с закатом эпохи триумфальных побед России на море. Об этом — наш рассказ.
Благословение святителя Митрофана. Худ. А. В. Лосев. 2003 г.
Воронежский областной художественный музей имени И. Н. Крамского
Петровский фундамент
Традиция давать кораблям имена окончательно установилась в России лишь к концу царствования Петра I. Первым крупным судном европейского типа, построенным на русской земле и получившим имя, был построенный ещё в 1636 году при Михаиле Фёдоровиче «Фредерик», названный в честь герцога Голштинского. Первый же боевой корабль, легендарный «Орёл», нёс на корме резною двуглавую птицу под золото — геральдический символ, подтверждавший имя.
Поначалу, в горячке Азовских походов, царь-плотник, ещё не имевший ни побед, ни прославленных героев, ни боевых традиций, метался в поисках названий. На воду сходили галеры с воинственными именами — «Безбоязнь», «Цвет войны», «Лев», «Геркулес»; бомбардирские корабли «Гром», «Молния», «Скорпион» с залихватскими девизами вроде «Горе тому, кому достанусь». Но уже тогда рядом с ними возникали имена иного, высшего порядка. Галеры «Святой Марк» и «Святой Матвей», 36-пушечные корабли «Апостол Пётр» и «Апостол Павел». Живейшее участие в строительстве этих судов принимал святитель Митрофан Воронежский.
Корабль «Апостол Петр» и галеры Азовской флотилии у стен Азовской крепости в 1697 г. Фрагмент гравюры Адриана Шхонебека.
Спущенный в 1700 году линкор, к тому же построенный без участия иностранцев, получил многозначительное имя «Гото Предестинация» — «Божие предвидение». Название это, исполненное глубокого политического и богословского смысла, провозглашало: выход России к морю предвидел сам Всевышний.
Подлинная же система родилась тогда, когда летом 1715 года в Архангельске сошла на воду серия 52-пушечных линейных кораблей. Им дали имена архангелов — «Гавриил», «Михаил», «Уриил», «Селафаил», «Варахаил» и «Ягудиил». Так за ударным рангом флота — линейными кораблями, главной силой морского боя — Пётр закрепил имена высших чинов Небесного воинства. Логика здесь прозрачна и величественна: земное воинство державы выходило в бой под покровительством воинства Небесного.
Петровский гений пошёл и дальше, сакрализуя сами победы. Корабли стали нарекать в честь святых, в чьи дни памяти были одержаны виктории. Так появилась традиция чтить святого Пантелеимона — в день его памяти, 27 июля, грянули Гангутское (1714) и Гренгамское (1720) сражения. А бескровная победа над британским флотом в 1720 году связалась с именем преподобного Исаакия Далматского — святого, в чей день родился сам Пётр и в чью честь впоследствии вознёсся главный собор столицы. Морской бой переставал быть просто столкновением флотов. Он становился священным долгом и Божиим судом, а корабль — крестоносцем под флагом апостола Андрея Первозванного, просветителя Руси.
30 мая 1720 года к Ревельскому рейду подошла грозная объединенная англо-шведская эскадра под командованием британского адмирала Джона Норриса. Около 35 тяжелых линейных кораблей — колоссальная огневая мощь того времени — имели четкую цель: запугать Россию, запереть молодой петровский флот в гаванях и продиктовать условия мира. Силы были катастрофически неравны. Казалось, Ревель (ныне — Таллинн, Эстония) обречен на сожжение, а русский флот — на разгром. Но британцы не учли сакральный контекст этой даты. 30 мая Российская империя праздновала день рождения своего царя-основателя и день памяти его второго небесного покровителя — преподобного Исаакия Далматского. Понимая всю тяжесть положения, Петр I из Санкт-Петербурга отправил ревельскому гарнизону бескомпромиссный приказ: в переговоры не вступать, приготовить брандеры-камикадзе, раскалить ядра на береговых батареях и принять бой до последнего вздоха. Русские моряки и пушкари выстроили боевую линию под сенью Андреевских стягов. Вместо паники и белого флага капитуляции Норрис увидел в подзорные трубы ледяную, абсолютную решимость умереть, но не отступить. Простояв под Ревелем несколько дней и осознав, что «бескровной порки» не получится, а штурм обернется для союзников огненным адом и потерей половины эскадры, британский адмирал не решился отдать приказ об атаке. Англо-шведский флот поднял якоря и бесславно ушел к Стокгольму. В сознании людей петровской эпохи это бегство сильнейшего флота мира было воспринято как «Ревельское чудо» — явное заступничество преподобного Исаакия, спасшего и своего венценосного подопечного, и его любимое детище в день их общего праздника. Символично, что ровно через два месяца после этого духовного триумфа, 27 июля 1720 года, русский флот одержит блистательную Гренгамскую победу, окончательно сломив шведов в Северной войне.
Золотой век «плавучих иконостасов»
Имена, появившиеся на заре регулярного флота, стали традиционными и расцвели в XVIII столетии. Это была эпоха, которую без преувеличения можно назвать золотым веком флотской ономастики— и золотым веком русских морских побед. Совпадение ли?
При императрицах Елизавете и Екатерине II предпочтение по-прежнему отдавалось именам православных святых, библейских пророков и церковных праздников, причём — для кораблей высших рангов. И именно эти корабли ломали хребет неприятельским флотам. В Чесменском сражении 1770 года, когда турецкий флот выгорел дотла в бухте, в первых рядах русской эскадры шли «Святой Евстафий Плакида», «Три Иерарха», «Святой Януарий». «Евстафий» сошёлся в смертельной схватке с турецким флагманом, и оба корабля взлетели на воздух — но именно эта жертва открыла путь к великой победе.
Удивительно, но спустя почти полтора столетия отечественная каронимика явит глубокую провиденциальную рифму. В ноябре 1914 года в бою у крымского мыса Сарыч — последнем сражении эскадренных сил уходящего Российского императорского флота — главным героем вновь окажется корабль с именем «Евстафий». Вступив в яростную дуэль с новейшим германским линейным крейсером «Гёбен», этот броненосец примет на себя основной удар и первыми же точными залпами нанесет врагу тяжелые повреждения, заставив его спешно отступить. Сквозь века имя великомученика вновь докажет свою нерушимую силу, став щитом Черноморской эскадры в час смертельной опасности. И хотя впоследствии адмирала Андрея Эбергарда критиковали за то, что он не ввёл в тот бой четыре новейших эсминца проекта «Новик», в подобном решении проницательный взгляд различит Божий промысл. Словно Сами Небеса пожелали, чтобы лебединую песнь императорскому флоту Православной России спели не «Беспокойный», «Гневный», «Дерзкий» и «Пронзительный», а всё тот же верный небесный заступник — святой Евстафий Плакида.
И всё же вершиной, абсолютом христианской ономастики стал Черноморский флот непобедимого Фёдора Фёдоровича Ушакова. Взгляните на состав его эскадры — это храмы под парусами, плавучий месяцеслов, движущийся иконостас. Флагманами адмирала были корабли с именами самых любимых в народе зимних праздников: «Рождество Христово» и «Богоявление Господне». В сражении у мыса Калиакрия, том самом, что заставило Турцию запросить мира, эскадра почти сплошь состояла из кораблей, носивших святые имена: «Рождество Христово», «Иоанн Предтеча», «Мария Магдалина», «Владимир», «Св. Павел», «Преображение», «Св. Георгий», «Александр Невский», «Апостол Андрей», «Иоанн Богослов», «Апостол Петр», «Царь Константин», «Федор Стратилат», «Леонтий Мученик», «Николай» и т.д.
О том, что парусник с именем святого, отчасти уподоблялся храму, говорит тот факт, что название (или, лучше сказать — посвящение) корабля в документах зачастую фигурировало в родительном падеже: корабль «Святого Павла» или «Трех иерархов».
Сражение при Калиакрии. Худ. А.Н. Депальдо.
Этот день — 31 июля 1791 года — стал апофеозом гения Ушакова. Не теряя времени на перестроение в линию баталии, дерзко пройдя между турецкими судами и береговыми батареями, Ушаков на «Рождестве Христовом» обрушился на флагмана Саид-Али. К нему присоединились другие корабли, и через пять часов османы бежали, рассеявшись по всему Чёрному морю. Что особенно знаменательно, в этот день турки и алжирцы праздновали окончание месяца Рамадан, а Православная Церковь — Предпразднство Изнесения Честны́х Древ Животворящего Креста Господня. Русские моряки сражались — и победили! — прижимая к сердцу нательные кресты и осеняя себя крестным знамением.
Наречение кораблей служило Ушакову и идеологическим оружием в борьбе за освобождение православного Востока. В его флоте служили греческие каперские суда с именами, от которых щемило сердце единоверцев Балкан и Архипелага: «Панагия Апотуменгано» («Пресвятая Богородица Таманская»), «Панагия Турляни» («Пресвятая Богородица Турлосская»), «Панагия Попанди» («Пресвятая Богородица Сретенская»). Грекам, веками томившимся под османским игом, эти имена говорили яснее любых манифестов: идёт православное воинство, идёт долгожданное освобождение.
Эстафету приняли адмиралы Сенявин и Лазарев. Вторая Архипелагская экспедиция, Афонское сражение, наконец, Наварин 1827 года — последний великий бой парусных флотов в истории человечества. И вновь православные парусники побеждали «во всех морях», не теряя кораблей в самом составе эскадры. На многих из них из них служил корабельный священник, в кают-компаниях и на батарейных палубах теплились лампады перед иконами небесных покровителей. Линейный корабль был и крепостью, и храмом одновременно. Перед боем служили молебен, после — благодарственный или панихиду. Вера была не довеском к воинскому делу, а его сердцевиной.
Что же до самого Ушакова — то Церковь увидела в нём не только гениального флотоводца, но праведника. Адмирал, не проигравший ни одного сражения и не потерявший ни одного корабля, не отдавший в плен ни одного матроса, окончил дни в посте и молитве близ Санаксарского монастыря, раздавая своё состояние страждущим. В 2001 году он был причислен к лику святых. И это прославление словно подвело черту, подтвердив глубинную связь между верой христолюбивого воинства и его победами.
80-пушечный линейный корабль «Святой Павел» был заложен в Николаевском адмиралтействе и спущен на воду в 1794 году. Он стал первым тяжелым кораблем обновленного Черноморского флота и сразу же — главным флагманом адмирала Фёдора Фёдоровича Ушакова. Имя первоверховного апостола, воина духа и защитника веры, превратило этот деревянный борт в настоящую легенду, чья история службы граничила с чудом. В каронимике русского флота «Святой Павел» остался как символ абсолютной, почти мистической неуязвимости. Под флагом Ушакова целых три боевых корабля с именем апостола язычников прошли через горнило самых яростных морских сражений той эпохи. «Святой Павел» 1794 года всегда шел в авангарде, возглавлял атаку и сходился с турецкими флагманами на дистанцию пистолетного выстрела. Его борта содрогались от сотен попаданий, снасти разрывало ядрами, но за все годы войн с Турцией на борту «Святого Павла» не погиб ни один матрос или офицер. Были раненые, были тяжелые повреждения корпуса, но смерть словно обходила этот корабль стороной. Черноморские матросы искренне верили, что небесный покровитель держит над ними невидимый щит.
Свою самую яркую страницу «Святой Павел» вписал в историю во время Ионического похода 1798–1799 гг. Флот Ушакова пришел в Средиземное море, чтобы освободить острова от войск революционной Франции, официально упразднившей у себя христианскую веру.18 февраля 1799 года настал час беспрецедентного штурма Корфу — сильнейшей морской крепости Европы, считавшейся неприступной. «Святой Павел» под огнем мощнейших береговых батарей подошел вплотную к укреплениям острова Видо. Корабль методично, пушка за пушкой, подавил французскую артиллерию, сокрушил гранитные форты и высадил десант, который принудил гарнизон к сдаче. Это был триумф: деревянный парусник, названный именем небесного покровителя российского императора и учителя просветителей Корфу — апостолов Иасона и Сосипатра, заставил капитулировать передовую цитадель безбожной Французской республики. История ушаковского флагмана доказала современникам: корабль, ведомый праведником и названный в честь святого, способен преодолеть любые законы земной тактики и выйти из огня непобежденным.
Севастопольская гекатомба
История знает страшные и величественные минуты, когда народ приносит в жертву самое дорогое. Таким был сентябрь 1854 года.
К Севастополю шёл соединённый англо-французский флот — паровой, винтовой, недосягаемый для парусников. И тогда было принято решение, от которого содрогнулось сердце каждого черноморца: затопить эскадру на рейде, завалить корпусами кораблей вход в бухту, чтобы преградить врагу путь. Орудия снимались на бастионы, экипажи сходили на берег — защищать город уже на суше.
Затопление кораблей Черноморского флота на Севастопольском рейде 11 сентября 1854 года. Худ. И.А. Владимиров. 1900 г.
Центральный военно-морской музей в Санкт-Петербурге.
Один за другим уходили под воду лучшие корабли ушаковско-лазаревской плеяды. Те самые «плавучие иконостасы»: «Три Святителя», «Уриил», «Селафаил», «Гавриил», «Двенадцать Апостолов». Сами эти имена — архангельские, пришедшие из петровской поры; святительские, укоренившиеся в екатерининский век — теперь погружались в холодную глубь Севастопольской бухты. Моряки плакали, глядя, как тонут корабли, на которых они выросли и возмужали. Это было не поражение в бою — это было великое самопожертвование, добровольная крестная смерть флота ради спасения города.
И символизм этой катастрофы пронзителен. Незадолго до того, 18 ноября 1853 года, адмирал Павел Степанович Нахимов на «Императрице Марии» разгромил турецкую эскадру при Синопе — последняя в мировой истории великая победа чисто парусного флота. Блистательный закат целой эпохи. А спустя десять месяцев деревянный православный флот лёг на дно собственной бухты. Физическая смерть парусной эры стала точкой невозврата. Вместе с кораблями уходило под воду нечто большее — целый духовный уклад морского дела.
Сентябрь 1854 года дышал в Севастополе тревогой. Англо-французская эскадра стояла на рейде, готовая прорваться вглубь бухты и сокрушить город с моря. Командование приняло тяжелое, разрывающее сердце решение: принести парусный флот в жертву — затопить часть боевых кораблей на фарватере, чтобы создать непреодолимый подводный вал для врага. 11 сентября на рейде выстроилась обреченная эскадра. Матросы, прослужившие на этих деревянных гигантах лучшую часть жизни, прощались с ними как со вторыми домами. С кораблей сняли артиллерию, порох и припасы, а в днищах плотники прорубили сквозные отверстия. Один за другим гордые парусники — «Силистрия», «Варна», «Уриил» — шумно принимали в трюмы черноморскую воду и опускались на скалистое дно. К рассвету следующего дня над волнами оставался лишь один исполин — 120-пушечный линейный корабль «Три Святителя», заслуженный ветеран и герой Синопского сражения. Корабль упрямо не желал умирать. Вода с грохотом хлестала в четырнадцать прорубленных в днище отверстий, но парусник лишь покачивался на волнах, словно какая-то неведомая сила удерживала его огромную массу на поверхности. С берега и Приморского бульвара смотрели тысячи глаз: матросы, офицеры, городские жители, многие не скрывали слез. — Не поддается старик, боевой смерти просит! — перешептывались в толпе.— Истинный «ерой», не хочет заживо в могилу водную лезть, — вторили другие. Видя, что время уходит, контр-адмирал Вукотич отдал приказ пароходофрегату «Громоносец» подойти ближе и расстрелять подводную часть судна бомбами, чтобы ускорить погружение. Пароход дал один залп, второй, третий… Всего по «Трем Святителям» было выпущено 27 тяжелых снарядов. Ядра разрывали борта, крушили деревянную обшивку пониже ватерлинии, но парусник замер в воде и упрямо держался на плаву. В этот момент среди толпившихся на берегу матросов пронесся взволнованный шепот: — Братцы, да как же ему тонуть? На борту ведь икону забыли! Святой образ в каюте остался! — Коли икона его держит, он ни за что ко дну не пойдет, — уверенно произнес старый боцман. Слова матросов долетели до командира. Тотчас к борту качающегося на волнах расстрелянного гиганта была направлена шлюпка с гребцами. Матросы быстро поднялись на палубу, спустились во внутренние помещения и действительно обнаружили там забытый в суматохе эвакуации образ святителя Николая Чудотворца, покровителя всех мореплавателей. Офицер бережно принял икону из рук матросов. Как только шлюпка отвалила от борта, увозя святыню на берег, произошло то, во что многие отказывались верить. «Три Святителя», лишившись своего духовного заступника, словно испустил последний вздох. Корабль вздрогнул, глубже осел носом, и вода с яростным ревом хлынула в его раны. В первом часу дня парусник плавно и величественно пошел ко дну на глубину 10 с половиной саженей, оставив на поверхности лишь пенистый водоворот и верхушки своих мачт. Свой долг перед Севастополем он исполнил до конца.
Броненосцы сменяют крестоносцев
На смену парусу пришёл пар, на смену дереву — сталь. И вместе с материалом незаметно сменилась сама ментальность.
Парусник зависел от ветра и волны, то есть — в сознании моряка — от воли Божией. Капитан мог быть гениален, но, если Господь не давал ветра, искусство было бессильно. Эта зависимость рождала смирение и молитву. Броненосец же — иное дело. Это сложный, но послушный технический агрегат, идущий против ветра, против течения, по строгому математическому расчёту. Корабль перестал быть неодушевлённым воином и стал машиной. А машине молебен ни к чему.
Эта перемена духа отразилась и в именах. Связь времён частично прервалась, и виной тому, по свидетельству историков флота, был отчасти и трагический исход Крымской войны. Паровые канонерские лодки Балтики получали названия по явлениям природы и нечисти: «Молния», «Шквал», «Вьюга» — а рядом, что особенно показательно, «Русалка», «Ведьма», «Домовой». Туда же — «Ерш», «Щука», «Комар», «Оса», «Шмель». От архангельских имён до водяных и насекомых — какова дистанция!
Крейсер «Аврора» в ходе восстановительных работ. 1923 г.
Святых вытесняли с бортов. На смену им приходили имена династические — «Император Александр III», «Цесаревич»; мемориальные — «Чесма», «Синоп»; и, что особенно знаменательно для христианского сознания, языческо-античные — «Диана», «Паллада», печально знаменитая «Аврора». Под именами римских и греческих божеств выходил в море флот православной державы.
Религиозные имена сохранялись теперь как реликты, как формальность. Да, в составе нового Черноморского флота при Александре III были «Двенадцать апостолов», «Три святителя», «Георгий Победоносец». Были позднее «Сисой Великий», «Иоанн Златоуст», «Пантелеимон». Но сакральное имя всё чаще превращалось в простую бюрократическую «календарную шпаргалку» или даже в политический инструмент. Достаточно вспомнить судьбу броненосца «Князь Потёмкин-Таврический»: после восстания 1905 года его в наказание переименовали в «Пантелеимон» — святое имя сделалось орудием административной кары. Имя жило, но дух из него ушёл.
Осенью 1905 года в истории русской каронимики произошёл беспрецедентный случай, обнаживший кризис имперской системы. Сакральное имя святого, которое веками служило высшим духовным знаком отличия боевого корабля, впервые было использовано властью в качестве... административного и политического наказания. Летом 1905 года на новейшем эскадренном броненосце «Князь Потёмкин-Таврический» вспыхнуло печально известное вооружённое восстание матросов. Мятежный корабль под красным флагом несколько дней терроризировал черноморское побережье, а затем ушёл в Румынию, где команда сдалась местным властям. Когда румыны вернули броненосец России, император Николай II столкнулся с символическим тупиком: корабль, носивший имя создателя Черноморского флота, Григория Потёмкина, покрыл себя несмываемым позором революции. Оставить прежнее гордое имя было невозможно. Выход, найденный Морским министерством, поражал своим цинизмом. 12 октября 1905 года броненосец лишили прежнего названия и переименовали в «Пантелеимон». Смысл этой перебивки имени был сугубо карательным. Отрекаясь от «бунтовщика Потёмкина», власть насильно навязала опозоренному кораблю имя святого великомученика и целителя Пантелеимона. Это не было актом духовного возрождения или покаяния. Имя святого использовали как «полицейский» инструмент: команду полностью переформировали, а само сакральное название должно было, по замыслу властей, «смыть и залечить» революционную крамолу. Ирония и трагизм истории заключались в том, что метафизика имени отказалась подчиняться канцелярским приказам. Всего через месяц после переименования, в ноябре 1905 года, новоиспечённый «Пантелеимон» снова взбунтовался, поддержав восставший крейсер «Очаков». А сам святой Пантелеимон, бывший при Петре Великом покровителем великих морских триумфов при Гангуте и Гренгаме, словно отвернулся от принудительно названного в его честь судна. В Первую мировую войну броненосец вступил устаревшим, не совершил ярких подвигов, а в 1917 году революционные матросы первым же делом сорвали с его бортов имя великомученика, переименовав корабль в безликого «Борца за свободу».
Так проходит слава мирская
История ставит перед нами вопрос, мимо которого не пройти мыслящему человеку. Почему секуляризованный флот, оснащённый по последнему слову техники, больше не знал безоговорочных побед?
Сравним. Парусный флот святых имён: Гангут, Чесма, Калиакрия, Афон, Наварин, Синоп — сплошная череда триумфов, нередко при численном превосходстве врага, и почти всегда без потери кораблей в самом составе эскадр. Железный флот: героическая, но трагическая оборона Порт-Артура, гибель Первой Тихоокеанской эскадры и, наконец, Цусима — катастрофа 1905 года, равной которой не знала русская военно-морская история.
Заметьте перемену в самом характере флотской славы. Это уже не слава триумфаторов, но слава мучеников и жертв. «Варяг» и «Адмирал Ушаков», не спустившие флага и принявшие неравный бой. Флот не разучился умирать с честью. Но он словно забыл, как побеждать с блеском.
Конечно, рациональный ум объяснит всё технической отсталостью, бездарностью командования, дальностью перехода эскадры Рожественского. Во многом это правда. Но за фактами проступает закономерность иного порядка. Утратив метафизическую связь с небесными покровителями, флот лишился той иррациональной уверенности в Божественной помощи, что вела вперёд Ушакова, дерзавшего на противоречившие всем уставам манёвры, — и побеждавшего. На смену живой вере пришёл точный, но хрупкий математический расчёт технократической эпохи. А расчёт можно перебить более точным расчётом. К слову, среди пяти кораблей, сдавшихся японцам, не было ни одного с именем святого на борту. «Сисой Великий», «Дмитрий Донской», «Пересвет», «Ослябя» — те немногие крейсера и броненосцы, продолжающие традицию православного флота, — погибли в бою или были затоплены экипажем.
Финал этой драмы наступил в 1917-м. Революция стёрла последние святые имена. Линкоры, символизировавшие по замыслу новой власти три этапа мирового революционного движения, получили имена «Марат» (в честь зачинателя якобинского террора), «Парижская коммуна», «Октябрьская революция». Эсминцы понесли имена «Карл Маркс», «Энгельс», «Володарский». Подводные лодки — «Якобинец», «Карбонарий», «Воинствующий безбожник». Имя Богоматери и архангелов сменилось именами цареубийц и богоборцев. И здесь невольно вспоминается грозное слово псалмопевца: «потому Я оставил их упорству сердца их, пусть ходят по своим помыслам» (Пс. 80:13). Будет вам по сердцу вашему...
Что в имени тебе моем?
Имя корабля в традиционной русской культуре — не опознавательный знак и не строка в реестре. Это духовный паспорт, исповедание веры, мольба о заступничестве, начертанная на корме. Нарекая корабль именем архангела или праздника Рождества Христова, держава вверяла сотни жизней и судьбу сражения попечению Небес — и Небеса отвечали благосклонностью.
История Российского императорского флота наглядно подтверждает старинную морскую мудрость, ставшую почти пословицей: «Как корабль назовёшь, так он и поплывёт». Пока на бортах сияли имена святых, флот плыл от победы к победе. Утратив православные имена, он лишился своего незримого щита, навсегда оставив эпоху великих морских триумфов на дне Севастопольской бухты — рядом с «Тремя Святителями» и «Двенадцатью Апостолами».
Сегодня, когда мы празднуем двадцатипятилетие прославления праведного воина Феодора Ушакова, флотоводца, не знавшего поражений и стяжавшего святость, эта истина обретает новое звучание. Адмирал, чьими флагманами были «Рождество Христово», «Богоявление Господне» и «Святой Павел», сам стал небесным покровителем русского флота. И, быть может, с возрождением роли Церкви в жизни Военно-Морского Флота вернётся и древняя духовная традиция христолюбивого воинства — нарекать корабли святыми именами. А вместе с именами, даст Бог, вернётся и та уверенная, осенённая благодатью сила, что вела вперёд непобедимые эскадры под Андреевским флагом.
Ибо корабль — это часть нашей Родины, ушедшая в море. И от того, чьё имя он несёт, зависит, под чьим покровом он ходит, сражается и побеждает.
Игорь Анатольевич Рыжов,
Старший специалист паломнической службы
Паломнического Центра Московского Патриархата,
Ответственный секретарь журнала «Православный паломник»
