Герой России, лётчик-космонавт РФ, командир экипажа МКС Сергей Николаевич Рыжиков рассказал «Православному паломнику» о том, почему на орбите не бывает атеистов, и как важно привести свой «внутренний беспорядок» в космическую гармонию.
— Сергей Николаевич, через вашу биографию красной нитью проходит праздник Преображения Господня. Вы родились 19 августа, храм в Звёздном городке посвящён Преображению, вы участвовали в строительстве Преображенского храма в Каменногорском, и даже ваш позывной — Фавор — отсылает к горе Преображения. Где и когда состоялось ваше личное преображение — если воспользоваться греческим языком— «метаморфоза», событие, которое разделило вашу жизнь на «до» и «после», превратило вас в нового человека? В лётном училище, в отряде космонавтов, на борту Международной космической станции? Или это была первая исповедь, первое причастие в православном храме?
— Очень красиво звучит вопрос, даже несколько пафосно. На самом деле в детстве я обижался на родителей — больше не знал на кого, — за то, что на день позже Дня авиации меня на свет произвели (смеётся). Только потом, со временем, осознал, что значит эта дата.
Немного поправлю, потому что «строительство храма» — это громко сказано. Мама у меня с Оренбургской области, из села Каменногорского. Приезжая туда ежегодно на могилки наших родных, которых я в глаза не видел, я понимал, что связь поколений всё более и более утрачивается. Даже почтить память нет возможности — ни часовенки, ничего. Мы обратились к местному сельсовету, к благочинному, к владыке. Как-то всё это закрутилось. Владыка сказал: «Давайте не часовню, а храм строить, ведь в часовне только отпевать можно, а в храме — литургию служить». И стал проект доставать, альбомы. Я говорю: «Я бюджетник, может, вы меня с кем-то путаете?» (смеётся). В итоге мы стали искать дом, который можно переделать, не нашли и остановились на детском садике. К сожалению, село было когда-то более тысячи человек, а сейчас проживает чуть больше двухсот. Дети уже не учатся — как и многие сёла, оно в печальном состоянии. Детский садик оказался не востребован, нам выделили помещение. Мы его переоборудовали, сделали ремонт и освятили в честь Преображения Господня — поскольку именно Преображенский храм был в этом селе раньше. Его, кстати, разрушили, по-моему, в 1964 году, прямо незадолго до снятия Хрущёва. Теперь есть куда приехать, какая-то жизнь затеплилась. И, кстати, после этого — тоже интересно — мне говорят: «Зачем вы это всё делаете? Всё умирает». А потом зашёл инвестор, один из крупнейших агрохолдингов в стране. Провели асфальтированную дорогу, чего в советское время не было. Газ провели…
Сергей Рыжиков посетил детский сад № 11 «Искорка» в родной Бугульме 19.09.2023
Источник: Бугульминская газета
По поводу личного преображения… Знаете, мы его всю жизнь ждём, наверное. Не знаю, дождёмся ли. Какие-то эпизоды можно вспомнить. В детстве, глубоко советском, атеистическом, когда шёпотом, украдкой какие-то вещи назывались, и, естественно, у нас, у детей, это вызывало повышенный интерес — тут же, видя наше внимание, всё прекращалось. Или, когда книгу обнаруживаешь: оказывается, у нас Библия дореволюционного издания в семье, и мы её украдкой открывали, пытались читать на церковнославянском, ничего не понимая.
Вот первый курс в училище, когда очень хотелось сдать сессию и вовремя улететь в отпуск. Командиры, начальники, преподаватели уже всех застращали: ничего у вас не получится, будете сидеть здесь, наряды тащить. Полгода ходили каждый раз в увольнение единственным маршрутом — на переговорный пункт. И вот в воскресенье идёшь обратно, возвращаешься с переговорного, слышишь — колокола звонят. У нас в Оренбурге храм в честь святителя Николая, один из первых храмов, построенный казаками в XVIII веке, куда, кстати, цесаревич Николай приезжал — они это чтят. И всё-таки — и любопытство, и желание ехать в отпуск. Помню, пошёл в воскресный день, ещё служба шла. И вот, конечно, эта «метаморфоза», как вы говорите: открываешь дверь, переступаешь порог — такое ощущение, что попадаешь в другую реальность. Ладан, звуки, церковное пение, добрые бабушки: «О, курсантик! Так, давай сюда!» — всё подскажут, помогут. И самое главное — все те обстоятельства, которые препятствовали поездке в отпуск, рассыпались вовремя. Я понял, что это работает (смеётся), это «бюро добрых услуг» откликается на просьбы.
Потом, к сожалению, вихрь жизни всё равно закручивает не в ту сторону. Но после этого какие-то важные события в жизни без Церкви уже себе не представлял — что-то поменялось. Предстоит что-то серьёзное — допустим, приезжаем на лётную подготовку, списывают одну треть, непонятно, останешься ты или нет… Опять — куда? В церковь! Принял решение семью создать — мы венчались, хотя я ещё не понимал значения таинства.
Такие события были до тех пор, пока, наверное, тридцать не стукнуло. Я стал задумываться о фундаментальных вещах и уже осознанно пришёл — не попросить что-то, потом зайти поблагодарить, а вообще: для чего это всё? Что это за мир такой? Кстати, по времени это примерно совпало — может быть, чуть пораньше я стал делать попытки воцерковления, а тут ещё наложилась новость о том, что есть возможность попробовать свои силы в отборе в отряд космонавтов. И этот момент настал после первого посещения Троице-Сергиевой лавры.
Герой России Сергей Николаевич Рыжиков родился в г. Бугульме в 1974 году. Вырос в Нижневартовске, где в 1991-м окончил клуб юных авиаторов. Путь в небо Сергею открыло Качинское летное училище, а затем служба в ВВС в Забайкалье. Он налетал более 800 часов за штурвалами МиГ-29 и Л-39, совершил почти 370 прыжков с парашютом и получил квалификацию офицера-водолаза. Но космос изменил все.
В отряд космонавтов Рыжиков попал в 2006-м, и уже через десять лет летчик отправился на орбиту на «Союз МС-02». Первая экспедиция на Международную космическую станцию продлилась 173 суток. Второй полет, в 2020-м, оказался еще ярче: 184 дня в невесомости, работа в качестве командира станции и почти семичасовой выход в открытый космос вместе с коллегой Сергеем Кудь-Сверчковым.
Свой третий старт Сергей Николаевич совершил в апреле 2025-го. Эта миссия стала рекордной в его карьере: 245 суток на орбите и два выхода в открытый космос общей сложностью почти 13 часов. Вместе с Алексеем Зубрицким он монтировал научную аппаратуру на модуле «Наука», демонтировал блоки с внешней поверхности станции и даже… чистил иллюминаторы.
Сегодня за плечами Рыжикова 603 дня в невесомости, три выхода в ВКД и звание космонавта-испытателя 2-го класса. К «Золотой Звезде» Героя и ордену «За заслуги перед Отечеством» IV степени добавилась редкая возможность: вернувшись на Землю в декабре 2025-го, он может рассказать о космосе как никто другой.
— Интересно, расскажите, пожалуйста.
Я проходил очередное медицинское освидетельствование как военный лётчик в Московском авиационном госпитале. В выходные поехал в Лавру. Побыл, приложился к мощам преподобного Сергия, потом стоял рядом и так, своими словами, молился: «Так и так, у меня второй класс есть, в академию зовут. Брак распался, очередная попытка не удалась. Я на распутье, не знаю, куда мне?» Вернусь в полк — и дальше просто буду нести боевое дежурство, потому что только получил класс. А у нас такая практика: тебя готовили, на тебя тратились — теперь посиди, дай дорогу другим. Ты класс получил — значит, сиди. День, ночь, дежурное звено, защищай небо Родины. А другие будут летать. Эта перспектива очень не радовала. Хотя место нравилось — Забайкалье, замечательные люди… Но хочется расти, совершенствоваться профессионально. И я понимал, что у меня будет остановка на год-два. Это очень угнетало.
Так вот. Это было, наверное, в воскресенье. А во вторник я получаю выписку в госпитале — годен без ограничений к лётной работе, диагнозов нет никаких. Это, соответственно, что-то открывало. Лежали мы вместе с одним полковником из испытательного полка, которому тогда принадлежал Центр подготовки космонавтов. Он был замом командира полка, рассказывал, как они космонавтов готовят. Но для меня слова «космонавтика», «космонавты» — это было что-то из книг и из телевизора. И в очередной раз, когда он сказал: «Вот мы тут с космонавтами летаем…» — я спрашиваю: «По сколько надо налетать?» — «Ну, часов по пятьдесят». А у меня за десять лет службы в Забайкалье ни разу столько налёта не было — времена тяжёлые. Сейчас, слава Богу, всё поменялось.
И у меня вырвалось: «Вообще, можно как-то в космонавты попасть?» Он: «Десять дней с тобой вместе лежим, я же сам тебя не буду спрашивать! Наконец-то!» Тут же куда-то позвонил: «Смотри, в следующем году, возможно, будет объявлен набор. Если есть возможность, приезжай на собеседование». Для меня мир перевернулся — как вы говорите, метаморфоза. Окрылённый возвращался в полк. Стал готовиться — два года, в 2006-м нас собрали. К тому времени я уже без Церкви себя не представлял. У меня всё сошлось в одной точке. Пока готовился, два космоса для меня открывались: космос «космический» и космос духовный.
Во время длительной командировки в США Сергей Рыжиков нес послушание псаломщика в храме св. равноапостольного великого князя Владимира в Хьюстоне. На фото космонавт стоит справа от настоятеля храма иерея Любомира Купеца.
Источник: Русский Хьюстон
— Слово «Фавор» невольно приводит на ум тему нетварного света, божественных энергий, о которых учил архиепископ Григорий Палама. Этого великого святителя называют учителем безмолвия, исихии, как пути к стяжанию умной сердечной молитвы. В моём дилетантском представлении космическая станция и тем более открытый космос — это самое тихое место из возможных, удалённое от всякой мирской суеты лучше любого афонского скита. Так ли это? И на что там больше направлена молитва: вовне — с высоты сотен километров, глядя на землю в иллюминатор, о всём человечестве? Или, наоборот, внутрь — больше о личном и сокровенном?
— Для меня, во много крат большего дилетанта в вопросах, которые освещал святитель Григорий, эти глубины и высоты духовной жизни также не открыты.
По поводу жизни на станции — это далеко не самое тихое место. Для обеспечения принудительной конвекции воздуха в отсутствие гравитации работают десятки вентиляторов, которые вкупе с другим оборудованием создают шум порядка 40-60 децибел. Круглосуточно. Это примерно, как стоять на Садовом кольце в час пик. Поэтому используются средства защиты слуха. То есть место совсем не тихое.
Красота планеты, понимание гармонии всего тварного, что мы можем видеть, — это, конечно, наталкивает на мысли, восхищает по-человечески. Но — не наружу и не внутрь. Сложно сосредоточить внимание. Духовная жизнь — это какой-то другой космос, совершенно другие высоты. Даже побывав в афонских скитах, не значит, что автоматически сможешь что-то оценить или с чем-то соприкоснуться. Как миряне, как простые люди, мы не видим этих тонкостей.
Многие, священники и миряне, часто говорят: «Это же в Писании написано — пространство между небом и землёй, духи злобы поднебесной. Там, наверное, всё кишит…» Возможно. Но нам не открыты как высоты духовной жизни, так и эти вещи — и, слава Богу, сокрыты, потому что неизвестно, как бы мы это пережили. Каким был человек на земле, таким он в космосе и остаётся. Есть фраза, приписываемая Гагарину: если человек не встретил Бога на земле, то и в космосе не встретит.
Для нас, простых людей, остаётся — как-то придерживаться курса, который церковный корабль проложил через столетия: правила соблюдать, по-человечески вести себя достойно, стараться не обижать, не грешить. Ну и, если есть возможность, есть желание — какие-то воздыхания вознести. О том, что видишь, — о земле, о планете, если случается что-то катастрофическое. Как можем — пропустить через себя, вздохнуть и о себе грешном.
«Кто стремится в любви к соединению с Богом, тот избегает всякой зависимой жизни, избирает монашеское и одинокое жительство и, удалившись от всякой привязанности, старается без суеты и заботы пребывать в неприступном святилище исихии. Там он, как только возможно избавив душу от всяких вещественных оков, связывает свой ум с непрестанной молитвой к Богу, а вернув через нее себя целиком самому себе, находит новый и таинственный путь к небесам, как бы неосязаемый мрак посвятительного таинственного молчания, и неотрывно прилепляясь к нему умом, с невыразимым наслаждением в простейшем, всесовершенном и сладостном покое и поистине в исихии, то есть безмолвии, взлетает выше всего сотворенного. Весь исступив так из самого себя и весь принадлежа Богу, он видит Божью славу и созерцает Божий свет, совершенно недоступный чувственному восприятию как таковому, – благодатный и святой дар незапятнанных душ и умов, без которого ум, хоть он обладает умным чувством, не смог бы видеть Бога и соединяться с тем, что выше его, как телесный глаз ничего не видел бы без чувственного света.»
Свт. Григорй Палама
— Мы удивительным образом уже 65 лет в День космонавтики вспоминаем первый полёт человека в космос в день памяти преподобного Иоанна Лествичника — святого, написавшего исчерпывающее руководство по восхождению человека с земли на небо, по ступеням, соответствующим тем или иным добродетелям и о противоположных им страстям. На ваш взгляд, какие страсти несовместимы с профессией космонавта? Что кандидату в космонавты требуется либо быстро в себе победить, либо покинуть отряд?
— Знаете, сама профессия понятна: она требует профессионально важных качеств, знаний, навыков, умения реагировать в разных ситуациях правильно и своевременно. А вот человеческие качества в профессии с таким общественным вниманием… В подавляющем большинстве случаев это внимание способствует формированию определённых представлений о себе, которые далеко не способствуют правильной духовной жизни. Я не говорю о тщеславии и гордыне — может быть, это более тонкие вещи. В авиации, несмотря на то что это воинский коллектив, призванный к выполнению боевой задачи, где взаимовыручка и умение даже «голову сложить за други своя» должны присутствовать априори, — даже там личные, амбициозные проявления очень ярко дают о себе знать. А тем более космонавт: можно вознестись, быть вне себя от себя…
С.Н. Рыжиков во время гидролабораторных испытаний в ЦПК им. Ю.А. Гагарина
Фотография предоставлена Пресс-службой ЦПК им. Ю.А. Гагарина.
— Это уже состоявшийся космонавт, после славы, орденов. А вот говоря о том, кто только хочет стать космонавтом, — говоря по-светски, психологическая совместимость, стрессоустойчивость и так далее…
— По моему глубокому убеждению, если человек, выбирая этот путь, ставит для себя задачи, связанные с социальным лифтом, с материальными благами, с тщеславными устремлениями, — это на первой же ступеньке, на самой базовой, проигрышный вариант. Это не значит, что он не поступит или не достигнет — всё реально. Но что получится в итоге? Может быть, жизнь потешит, приведёт в какую-то норму, заставит ценности пересмотреть — пути Господни неисповедимы. Но в целом, если базовая установка такова, ничего хорошего из этого не выйдет.
А вот если человек ставит перед собой какую-то детскую, может быть наивную задачу: «Что я смогу сделать?» Ведь эта профессия если не чудеса творит, то помогает — людям, обществу, науке, технике, человечеству в целом. «Что я могу привнести? Что своим участием могу сделать?» Тогда — да. И конечно, как любому человеку, хочется развиваться, получать новые знания, пробовать себя, испытывать. В этом случае жизнь тоже свои коррективы внесёт, расставит вещи по местам, и будет плод — добрый плод.
— В этом году ещё и красивая дата — 65 лет со дня полёта Юрия Алексеевича Гагарина. В советское время ходила известная фраза «Гагарин в космос летал — Бога не видал», а вы в одном из интервью приводили слова американского астронавта, который сказал, что Бога не видел, но везде видел следы Его присутствия. Как вам кажется, семь десятилетий космической эры приблизили человечество к пониманию Творца или, наоборот, укрепили в гордыне и самодостаточности? И не кажется ли вам, что Господь если не разрушил, то притормозил строительство этакой новой Вавилонской башни — и оптимизм 50–60-х годов, предрекавший скорое освоение соседних галактик, сменился сознанием ограниченности наших возможностей?
— Соглашусь, есть такое ощущение. При этом испытываю огромнейшее уважение к тем, кто стоял у истоков семь десятилетий назад. Какое-то невероятное поколение послевоенных людей — может быть, после тяжелейших испытаний, может быть, исторический срез их такими сформировал… Но то, что они сделали, какой задел, смотрящий далеко за горизонт, на десятилетия, — благодаря этому заделу всё, что мы сейчас имеем, держится до сих пор. Я бы не сказал, что прямо интенсивно развивается — скорее совершенствуется по мере текущих возможностей.
Насчёт того, кто кого притормозил, — не нам судить. Но если оценить текущее состояние, провести историческую параллель: за двадцать лет моего пребывания в отряде принципиально ничего не поменялось. Я за это время изучил три модификации корабля. Корабль совершенствуется — внешне такой же, а внутри совершенно другой, возможности другие. Носитель поменялся, стартовый комплекс новый. Мы долетаем до станции не за двое суток, как раньше, а за три часа. Точность выведения в десятки тысяч раз улучшилась. Люди работают — научные коллективы, производственные. Нам, причастным к этой сфере, эти вещи понятны. А со стороны посмотреть: был «Союз» — остался «Союзом», как носитель, так и корабль; орбитальные станции — как были, так и есть уже пятьдесят лет.
Да, если почитать статьи шестидесятых 60-х годов — вот-вот на Луне уже будет станция и так далее. Где-то работали фантасты, где-то просто фантазёры. Конечно, далеки мы пока от всего этого.
«Для будущих космонавтов важно знать, можно ли дышать в атмосфере Марса или хотя бы добывать из нее кислород. На первый вопрос астрономические данные дают отрицательный ответ. На второй — окончательного ответа пока нет, так как кислород в атмосфере Марса пока не обнаружен. Но не исключена возможность, что его удастся получить химическим путем из марсианских минералов, красноватый цвет которых говорит о наличии в них окислов железа. Запасы воды путешественники найдут в полярных шапках Марса, состоящих, по-видимому, изо льда. Жить на Марсе придется первое время в ракете, а затем — в герметических жилищах с искусственным климатом, выходить придется в скафандрах. <…> Когда же будет осуществлен полет ракеты к Марсу или Венере? Не будем делать прогнозов. Но ясно одно: такие полеты — дело ближайшего будущего.»
«Техника-молодежи», 1960, № 1, С. 14-15
Двадцать лет назад китайцы только первый раз отправили человека в космос. Прошло двадцать лет — они уже прошли то, на что мы потратили шестьдесят. Конечно, им было на что опереться – на мировой опыт, но результат налицо. Наши заокеанские партнёры — у них свои особенности. Но тем не менее, вот сейчас готовится старт «Артемис-2», облёт Луны. И беспилотные аппараты, и многоразовые, и другие направления — прогресс не стоит на месте.
Мне вспоминаются в этом контексте слова отца Иова, нашего настоятеля (игумен Иов (Талац) был настоятелем храма Преображения Господня в Звездном городке с 2006 по 2020 год — прим. ред.). Может, грубо, может, даже обидно, но он говорил: «Мы похожи на муху, которая вокруг лампочки летает, жужжит, что-то о себе думает, а по факту — как была муха, мухой и остаётся». А говорим: покорили космос (смеется).
Не думаю, что на небесах нас придерживают, чтобы мы чего-то не построили. Думаю, просто в программу человеческого бытия заложены алгоритмы, которые самому человеку не позволяют развиться, если он думает иначе, чем предусмотрел божественный замысел о человеке. Если мы будем — пусть и не в афонских скитах — но искать высоты духа, они будут открываться. Так или иначе, если человек ищет этого. Они же открывались нашим предшественникам. Мы знаем, что Юрий Алексеевич многого не боялся, не стеснялся. И как Сергей Павлович Королев, будучи человеком весьма секретным, всё-таки монастырям помогал, и какие письма жене писал! Эти духовные вопросы шли параллельно с жизненными. Я ничуть не сомневаюсь, что никто нас не будет ни в чём ограничивать. Мы сами являемся тормозом своего же развития. Всё возможно верующему — с чистым сердцем поразительные горизонты будут открываться.
— Сергей Николаевич, среди людей космоса — космонавтов, учёных, конструкторов, инженеров, — как мне кажется, довольно много верующих. Вы не раз цитировали слова Владимира Викторовича Аксёнова о том, что в космосе, как на войне, атеистов не бывает. Как считаете, почему? Из-за повышенной опасности, риска для жизни, того, что роднит космос с войной, или из-за лицезрения величия мироздания, красоты Божьего творения?
— Думаю, и то, и другое. Несмотря на существенный опыт пилотируемых полётов и достаточно благоприятную статистику, если профессионально смотреть — это одна из самых опасных профессий в мире. Ощущение этой опасности всё равно присутствует, вольно или невольно. У кого-то оно прямо ярко выражено. Кто-то говорит: «Как улетел — вдохнул, только вернувшись — выдохнул». Кто-то спокойнее к этому относится. Но всё равно ты понимаешь, что снаружи вакуум, оболочка тоненькая, что-то может загореться, что-то разлиться, аммиак выброситься — и даже подумать не успеешь, моментальный летальный исход. Этот момент присутствует.
Ну и второе — красота. Ежедневно шестнадцать витков, и не устаёшь смотреть на одни и те же участки земной поверхности — всё равно каждый раз с каким-то придыханием на это любуешься. Понимаешь: какой Архитектор! Не могло же это всё само собой, вот так в эту безупречную красоту, в эту гармонию сложиться, как нас пытались учить много лет! Невероятно восхищаешься. Вот это всё вместе и даёт возможность людям такие слова произнести.
«Когда я смотрел на Землю, она казалась такой хрупкой, такой далекой и такой прекрасной. Я видел её как сверкающую голубую жемчужину в черном бархате бесконечности. В те мгновения на Луне я почувствовал присутствие Бога так близко, как никогда раньше. Я ощутил, что Он не просто наблюдает за нами, но и направляет нас. Глядя на всё это великолепие, я пришел к выводу, который определил мою дальнейшую жизнь: то, что Бог ходил по Земле, гораздо важнее того, что человек ходил по Луне. Я осознал, что наше достижение — лишь крошечный шаг, в то время как замысел Творца охватывает всю вечность и каждого человека на той далекой голубой планете»
Джеймс Ирвин, астронавт НАСА,
член экипажа «Аполлона-15»,
8-й человек на Луне (1971 г.)
— На Международной космической станции и коллектив международный. Встречались ли среди иностранных коллег, с которыми вам пришлось работать на МКС, верующие христиане? И как они — верующие и неверующие — реагировали на иконы, частицы мощей на борту, на окормление российского отряда космонавтов священником, на общение со Святейшим Патриархом?
— Я бы даже несколько по-другому ответил. Из международных участников наших экспедиций я не встречал ни одного неверующего человека. Они в разной степени находятся относительно веры или своей конфессии, деноминации, но то, что к духовным вопросам они как-то относятся, — это очевидно. Несмотря на то, что у нас есть и негласное, и официальное правило эти вопросы не обсуждать, ни один из моих коллег не отказался от благословения, от окропления святой водой. Наоборот, только приветствовали. Когда проходили подготовку, знакомились со Звёздным городком, с Москвой, с Подмосковьем, с нашей страной — всем было интересно узнать о храмах, зайти в них, открыть для себя наши традиции. У многих благодаря этому что-то менялось явно.
Приезжает человек — полковник, ему за пятьдесят, он человек времён холодной войны. Представляете, какой у него пропагандистский внутренний настрой, предубеждение, целый ряд сформированных установок. Спрашиваю: «Чем занимаешься в выходные?» — «Хочу в Москву съездить». — «А знаешь куда?» — «Не знаю!» — «Ну давай вместе съездим, я помогу, расскажу». Приезжаем на Красную площадь, заходим в храм Василия Блаженного. Смотрим, и вдруг он спрашивает: «А это что такое?» — «Вериги» — «А зачем?» — «Ну вот, люди дополнительным образом вводили себя в такие условия, чтобы приблизиться к Богу». — «А как это приближает к Богу?» — «Через страдания». Смотрю — человек задумался, мысли зашевелились. Говорит: «У нас к Богу приближаешься через успех, через достижения». Что значит, протестантская этика…
Потом поехали на Поклонную гору, прошлись. Он читает табличку: «27 миллионов погибших». Спрашивает: «Это правда?» Я говорю: «Да, причём это приблизительно, в реальности наверняка, побольше». У них в учебниках по-другому всё описано — и тут такие колоссальные потери. Вот эти знакомства их переформатируют в какой-то степени.
Члены экипажа МКС-73. Слева направо: Джонатан Ким (США), Сергей Рыжиков (Россия), Алексей Зубрицкий (Россия)
Фотография предоставлена Пресс-службой ЦПК им. Ю.А. Гагарина.
— К слову о святых мощах. Вы брали в командировку частицу мощей преподобного Серафима Саровского. Чувствовали ли вы какое-то незримое присутствие батюшки Серафима на корабле? Особую благодать, помощь в исполнении ваших задач? И удалось ли вам до полёта или после посетить Дивеево?
— Начну с самого простого. Дивеево, конечно, удавалось посетить не раз, и до, и после, слава Богу. По поводу помощи — убеждён, что она была постоянно, всегда. Но количественно или качественно её оценить, взвесить…
Что касается внутреннего чувства — оно было неоднозначным. С одной стороны, это великая святыня, по благословению Патриарха — определённая миссия, я бы даже сказал. С другой стороны, мы все привыкаем, стремимся к каким-то явным вещам. Если это святыня, она требует особого благоговения. Приезжаешь куда-то — слава Богу, много святых мест в нашей стране. Одно дело, когда забежал, перекрестился, приложился и побежал. Другое дело, когда часик-другой постоял, акафист почитал, подумал, проникся — это совершенно другое. А здесь получалось большей частью — карусель. Прилетел на станцию, снял, они лежат; небольшой иконостас в каюте сделал, аккуратненько разместил. Но всё-таки это не Троицкий собор Дивеевского монастыря, где заходишь — и всё, вот он — преподобный Серафим!
— Сергей Николаевич, Вы, в принципе, начали отвечать на вопрос: какие святые места России и мира вы посещали? И что из этих путешествий вам запомнилось больше всего?
— Запомнилось всё. После переезда сюда, в Звёздный городок, — а совпало это как раз с процессом воцерковления, — очень многое интересовало: и музеи, и святыни. Первоначально было огромное желание везде побывать, всё посмотреть: Москва, Подмосковье, наши регионы. И Лавра, и Оптина пустынь, и другие обители, святые места. Помню, путеводители покупал, прямо везде хотелось поездить, всё увидеть. Но постепенно и пыл угасает, и возможности уже не те. К сожалению, только малая часть из этих справочников освоена. А сколько таких мест, знаете, которые вообще неприметные, малоизвестные — а туда приходишь, а там космос. Душа отдыхает в этой тишине.
— Можете вспомнить такое место?
— Да. Особенно запечатлелось посещение Вышенского монастыря, святителя Феофана Затворника.
Исповедание веры, сущность которой заключается в Символе, ставит всякий предмет на своем месте и все представляет в такой стройности, что ничего, даже малого, нельзя отменить, не расстроивши всего. Как в мире видимом над нами небо, под нами земля, на небе солнце, луна и звезды все в своем чине, а на земле все вокруг нас в строгом порядке, так и вся картина Божия о нас смотрения составляет нашу умственную атмосферу, в которой всему свое место, всему свое соотношение. Познать это и содержать умом прежде всего надлежит всякому верующему.
Свт. Феофан Затворник
— Вы принимали участие в Великорецком крестном ходе…
— Да, с 2008 года так получилось. Слышал много о крестных ходах раньше, был какой-то порыв поучаствовать, но возможности не было — в армии сложно, всё-таки служба есть служба. Сюда приехал, тоже думал: ну всё, сейчас отряд, жизнь бурная, командировки, тренировки.
И тут в очередной раз попал на встречу из цикла «Возвращение на Родину» в Доме кинематографистов — там рассказывали о Великорецком крестном ходе. Я посидел, повздыхал. Одно дело — встретиться вечером после работы на полтора-два часа, это реально. А выделить себе пять дней — представить невозможно. Повздыхал. Ну, наверное, это очередная несбыточная мечта.
И начало июня, второе, по-моему, число, 2008 года. Ко мне подходят, говорят: «Слушай, у вас же тренировки начнутся только через пару недель. Может, найдёшь чем заняться?» Я говорю: «Я точно найду. Разрешите на пять дней исчезнуть». — «Без проблем». Появилось окно совершенно фантастическим образом. И я первый раз поехал на Великорецкий крестный ход.
К тому времени прошёл уже год-полтора после отбора. Розовые очки немножко снялись, картина мира стала другой. Даже какое-то уныние появилось — не только связанное с работой, много всего не поднимало боевой дух. А вернулся другим человеком. Всё это так воодушевило! Представляете: голова колонны заходит в один населённый пункт, хвост выходит из другого. Десятки тысяч людей с хоругвями, с пением. И самое главное — все заряжены чем-то одним, все едины. Несколько дивизий идёт (смеется). Привал — раз, несколько тысяч легли на травку, встали, ушли. Просто примятая травка, всё. Ни мусора, ничего — всё культурно, никто не матерится. Вот она, жизнь, оказывается! Не всё ж так плохо. Есть же Святая Русь — в движении. Здорово.
Потом зарубежные поездки все были связаны с командировками. Целенаправленно ездил только на Святую Землю два раза: перед полётом и после.
— То есть «Фавор» побывал на Фаворе?
— Да, даже два раза. Когда мы вернулись с орбиты в 2017-м, на день рождения и престольный праздник я был на горе Преображения. И на Афон — тоже до полёта и после. А всё остальное — куда ни едешь в Европу, ищешь окошко между занятиями и тренировками. Во Францию ездил. Из Германии улетаешь, смотришь — выходные, в понедельник на работу. Говорю: «Можно я в Рим? В понедельник буду на месте». Как раз там праздник святого Николая в Бари. Вот только таким образом.
В Штатах мы бывали много. Суммарно, наверное, больше года, если сложить все командировки за эти пятнадцать лет, с 2011-го. Удалось побывать и в Джорданвилле, и в Платине — несколько раз, и в Сан-Франциско к святителю Иоанну, и в Аризоне.
Фотография предоставлена Пресс-службой ЦПК им. Ю.А. Гагарина
— Паломничество, странничество с глубокой древности стало частью культурного кода русского народа. Казалось бы, оседлый, не самый многочисленный на Земле народ, но эта, по слову Пушкина, «охота к перемене мест» привела учеников преподобного Сергия к Ледовитому океану, казаков и стрельцов — к берегам Америки, Беллинсгаузена и Лазарева — к открытию нового континента, а Юрия Алексеевича Гагарина — в межпланетное пространство. Как вы считаете, почему русский народ, подобно Вселенной, на протяжении всей истории расширяется, распространяется? На него как на народ-богоносец возложена какая-то особая миссия? Или это проявление внутренней энергии, по слову Льва Гумилёва — пассионарности?
— Очень красивый вопрос, который содержит в себе все ответы. Озвучивать их несколько неловко, потому что такие красивые слова наверняка отражают содержимое, и дополнять что-либо своим обычным воспоминанием о том, как в огороде надоело копаться и поехал на Соловки, — не вписывается в красиво выстроенную фразу об открытии новых горизонтов.
Вот эти программы, заложенные в наш народ, — они явно прослеживаются. Приезжаешь в ту же Америку. Проезжаешь восточное побережье, Атлантическое, — и монастыри русские, и храмы. Потом на запад приезжаешь, в Калифорнию. Понимаешь, какое влияние это оказало не только на тех, кто привёз с собой веру, но и на тех, кто там жил всё время, — как американцы на это откликнулись. Православие — одно из самых динамично развивающихся направлений христианства в Штатах. Всё-таки какая-то особая миссия, да. Другой вопрос — как мы с ней справляемся. Все наши немощи… С одной стороны, это боль — и эмигрантские волны, и потрясения, которые нашу страну постигли. С другой стороны, русское рассеяние в какой-то степени всколыхнуло общества не только в Штатах, но и в других уголках планеты.
На Афоне один послушник в Хиландаре мне говорил: «Ты знаешь, как «космос» переводится с греческого?» — «Вселенная». — «Ну, это один из переводов, а их много. Это — порядок. Порядок и красота». И исходя из этого: прежде чем порядок покорить — себя покори, свой беспорядок в порядок приведи, потом о чём-то другом можно думать.
Беседовал И.А. Рыжов
