«Русский корабль будет разбит, но затем возродится»

Иосиф, епископ Можайский, викарий Святейшего Патриарха Московского и всея Руси, родился в 1977 году в Бийске. Свой духовный путь начал в Пафнутьевом Боровском монастыре, где много лет был келейником старца Власия (Перегонцева). Образование владыка Иосиф получил в Калужской духовной семинарии и Московской духовной академии; позже он защитил диссертацию с присвоением степени кандидата богословия.

Значительную часть своей преподавательской деятельности епископ Иосиф посвятил Калужской духовной семинарии, где работал доцентом кафедры библейских и богословских дисциплин, сочетая наставничество с углублённым изучением Священного Писания и традиций Церкви.

Важной вехой церковного служения стало его избрание в 2020 году епископом Тарусским. В январе 2021 года владыка был назначен исполняющим обязанности наместника Пафнутьева монастыря, а уже в декабре того же года — наместником Введенского ставропигиального мужского монастыря Оптина пустынь и викарием Патриарха с титулом «Можайский».

Сегодня служение владыки Иосифа объединяет административные обязанности, духовное руководство и просветительскую работу, а его путь отражает глубокую связь с традициями русского монашества и академической богословской школы.

 

I. О старчестве

— Ваше Преосвященство, вы 27 лет провели в Пафнутиево–Боровском монастыре и написали диссертацию по истории Боровской обители, а значит, глубоко погрузились в жития святых старцев Древней Руси — преподобного Никиты Серпуховского, Пафнутия Боровского, Иосифа Волоцкого и других. Также вы много лет служили келейником приснопамятного архимандрита Власия, то есть с юных лет имели счастье жить бок о бок с со старцем. А теперь вы игумен обители, ставшей настоящим цветником русского старчества. Как вы считаете, старческое служение во все времена одно и то же, или это исторически обусловленное явление? Если говорить о Средневековье — это одно, о XIX веке — другое, о современности — третье?

— Да, действительно, мне довелось изучать историю монашества на Руси в разные её периоды — древнее, средневековое и современное. Когда я находился в Пафнутиевом монастыре и работал над диссертацией, я глубоко изучил житие преподобного Пафнутия Боровского. Он был учеником преподобного Никиты Серпуховского, а тот — учеником и преемником духовных традиций преподобного Сергия Радонежского. Таким образом, здесь прослеживается непрерывная духовная преемственность: от преподобного Сергия — через его учеников, в том числе преподобного Никиту, — к преподобному Пафнутию, а затем к Иосифу Волоцкому и другим подвижникам. Все они были духовными наставниками, старцами и продолжателями единой монашеской традиции.

 

Сохранение строгого общежития всегда давалось на Руси с большим трудом; оно предполагает суровую дисциплину и внимание к букве устава. И то и другое находим в лучших московских монастырях. Иосиф Волоцкий, сам обошедший множество обителей, свидетельствует об этом для московского Симонова и тверского Саввина. Игуменская строгость была необходимым условием уставной жизни… Нельзя не заметить в игумене этого типа и чисто московские черты: хозяйственность, практический смысл и большую волю. Эти качества редко уживаются со святостью. В XV веке мы знаем лишь двух святых этой школы, — но им принадлежит будущее: Пафнутия Боровского и Иосифа Волоцкого.

Преподобный Пафнутий Боровский († 1477) был учеником боровского игумена Никиты, ученика преподобного Сергия, и в свою очередь был учителем Иосифа. Так и эта генеалогическая линия московских святых восходит к великому радонежскому старцу.

Г. П. Федотов. Святые Древней Руси

Что касается разных периодов: мы можем говорить о древнем монашестве, когда оно только зарождалось. Уже тогда среди древних отцов были старцы в нашем понимании — такие как преподобные Антоний или Пахомий Великий. Они окормляли прежде всего монашескую братию, а уже потом приходящих мирян. Если говорить о русском монашестве, это преподобные Антоний и Феодосий Печерские, Сергий Радонежский, а в более позднее время — преподобный Паисий (Величковскй) и оптинские старцы.

Это все разные эпохи, и служение в них было по-разному организовано, но дух старчества один и тот же. Дух истинного монашества, учение Христово — они неизменны, но в разные периоды звучали и воплощались по-разному.

Если говорить о русском монашестве, эпоха Сергия Радонежского — это возрождение монашества, старчества, исихазма. И здесь преподобному Сергию принадлежит огромная роль, у него было множество учеников.

Оптинское старчество восходит к кругу преподобного Паисия (Величковского) и деятельности его учеников, которые сохраняли его творения, переписывали рукописи. Через старца Макария, через учеников преподобного Паисия все это пришло сюда, в Оптину пустынь, во вновь образованный при монастыре Предтеченский скит. Здесь эти рукописи изучались монахами и издавались.

Важнейшее делание Оптиной пустыни шло в двух направлениях, вокруг которых возрождалась обитель в начале XIX века: старчество и делание Иисусовой молитвы, исихазм. На этих двух основаниях строилась оптинская жизнь, и монастырь стал знаменитым, к нему тянулись люди.

Старчество здесь появилось именно в той форме, которая восходит к преподобному Паисию. Первый наш старец Лев, затем братья Моисей и Антоний, старец Макарий, потом Амвросий и другие — все они на своем опыте это воплотили и передавали своим ученикам.

 

 

У Оптиной сложился свой, особый дух старчества. Когда мы изучаем письма оптинских старцев, их жизнеописания, мы прикасаемся к этому духу. В чём он заключается? Мы видим, что здесь нет глубокого богословия в академическом смысле — всё основано на опыте, который отцы обрели в своей монашеской жизни. Например, старец Лев, преподобные Моисей и Антоний познали пользу старческого окормления еще до прихода в скит, когда жили уединённо в брянских и смоленских лесах, сами подвизались в послушании своим старцам. Придя в скит, они воплотили этот опыт и передали его людям в своих поучениях, основанных на том, что сами пережили.

Чему учат старцы, в чём заключается путь спасения? Прежде всего — в смирении, терпении, любви к ближним, послушании. Об этом старцы говорят постоянно, это они и передавали людям.

Что касается современности — мы сейчас являемся наследниками оптинской традиции, стараемся ее восстановить и сохранить. Внешне она была прервана закрытием монастыря, но учение, дух оптинского старчества сохранились — через людей, которые берегли это драгоценное наследие и передали нам его, письменно и устно. К сожалению, монахи прежних поколений не дожили до открытия монастыря, но их наследие сохранилось, и мы бережно изучаем его, стараемся воплощать его в жизни.

Моя задача как игумена — прежде всего сохранять дух оптинского монашества, старчества, в какой-то мере нести те же подвиги, что несли наши отцы. И одно из важнейших деланий современной Оптиной — это откровение помыслов.

До меня наместником долгое время, 27 лет, был архимандрит Венедикт (Пеньков). Основным направлением его деятельности была работа с братией, духовное окормление монахов. Но поскольку братство у нас большое, около 200 человек, он один не мог окормлять всех. Поэтому в Оптиной избираются духовники, которым поручается братия для окормления. Несколько раз в неделю они подходят к своим наставникам для исповеди. Когда исповедуются так часто — некоторые по пять-семь раз в неделю, — исповедь превращается в откровение помыслов. И это важнейшее направление нашей обители: то, что было в прошлом, сохраняется и сейчас. Это имеет великую силу для монастырской жизни. Ведь, по учению святых отцов, откровение помыслов сокрушает все козни вражьи — конечно, если брат без утайки открывает их духовнику, который не даёт ему уклониться от истинного монашеского пути.

 

 

— Если рассматривать старчество в динамике, через века, не произошло ли некоторого смещения — от преимущественно монашеского духовничества, от окормления братии к духовному наставничеству мирян? Например, у древних отцов, таких как преподобный Пахомий Великий, был целый «монашеский город» — сеть монастырей, в которых жили тысячи братьев. И, насколько я понимаю, монахи в основном «варились в собственном соку», а миряне были редкими гостями. Если же перенестись в XIX век, к оптинским старцам, то они прославились на всю Россию именно тем, что принимали мирян. У старца Макария была огромная переписка, к преподобному Амвросию шли и шли люди — от простых крестьян до выдающихся представителей русской культуры. Получается, вроде бы одно и то же явление — старчество, а формы его служения разные: с одной стороны, духовники монастырской братии, с другой — старцы, чьи двери открыты для всех. Действительно ли со временем изменилось само служение старца или речь всё-таки идёт об одной и той же традиции, которая просто по-разному проявлялась в разные эпохи?

— Да, это действительно одна из характерных особенностей оптинского старчества. Но я бы всё-таки не стал говорить о каком-то принципиальном переходе от «монашеского» старчества к «мирскому». Скорее, речь идёт о расширении сферы старческого служения при сохранении его монашеской основы.

В древнем монашестве старец прежде всего был духовным наставником братии. Но и тогда встречались случаи, когда к подвижникам обращались миряне. Поэтому само обращение мирян к старцам — явление не новое.

Другое дело — масштабы этого служения. В Оптиной пустыни XIX века мы видим совершенно особое явление. Постепенно монастырь становится одним из важнейших центров духовного притяжения для всей России. К старцам начинают приезжать люди самых разных сословий и занятий: крестьяне, купцы, дворяне, духовенство, представители интеллигенции и русской культуры. У старца Макария складывается огромная переписка, а к преподобному Амвросию поток людей становится уже поистине огромным.

Однако старчество при этом не перестало быть монашеским по своей природе. Старец продолжал прежде всего жить монашеской жизнью: молиться, участвовать в жизни скита, окормлять братию, принимать у монахов откровение помыслов. Основой всего этого оставалась его внутренняя жизнь с Богом — непрестанная молитва, внимание к своему сердцу, сокровенное духовное делание. Именно из этого внутреннего опыта рождалась способность принимать на себя чужие скорби, слышать человека и давать ему духовный совет.

 

 

Когда в Оптину пришёл старец Лев, к нему стали обращаться миряне. Для монастыря это было новым явлением и поначалу вызывало определённое недоумение. Возникал естественный вопрос: не будет ли такое общение отвлекать старца от главного — от духовного руководства братией, а братию — приводить в рассеяние через общение с мирянами? Но постепенно стало очевидно, что при правильной организации одно другому не мешает.

Старец Лев не мог просто оттолкнуть людей, которые приходили к нему за духовной помощью. И со временем стало понятно, что окормление мирян — тоже особое служение Оптиной пустыни. Старец мог одновременно окормлять монашествующих и принимать мирян, не допуская, чтобы одно направление разрушало другое.

У старца Макария мы уже видим значительное развитие этого служения. К нему обращались люди из самых разных уголков России, велась обширная переписка. Сохранились свидетельства о его общении с представителями русской культуры. Например, к нему приезжал Николай Васильевич Гоголь. Для таких людей Оптина становилась не просто монастырём, который можно посетить как святыню, а местом, где они могли получить именно духовное руководство.

При преподобном Амвросии это явление достигло совершенно исключительного масштаба. Поток людей к нему был огромным. К старцу приходили и простые люди со своими повседневными скорбями, и представители образованного общества, и духовенство. Но при этом сам преподобный Амвросий оставался прежде всего монахом, старцем, духовником братии.

Поэтому здесь я не вижу противоречия. Напротив, в этом проявилась одна из особенностей Оптиной: монастырь стал местом, где духовный опыт монашества выходил далеко за пределы монастырских стен, но при этом не утрачивал своей монашеской основы.

Очень важно понимать, что старец становится наставником мирян не потому, что сам начинает жить жизнью мира. Всё происходит наоборот: миряне приходят к нему именно потому, что видят в нём человека монашеской жизни, человека молитвы и духовного опыта. Поэтому источник его служения находится внутри монастыря.

И, конечно, возникала практическая необходимость правильно организовать это общение. Старец должен был принимать людей, но одновременно сохранять внутреннюю сосредоточенность и не нарушать уклад монастырской жизни. В Оптиной это складывалось постепенно, как особая система.

Старец Лев, например, жил в домике рядом со скитом и принимал приходивших к нему мирян, при этом сохраняя уединенную жизнь братии. А его преемник старец Макарий уже жил в скиту, в келье скитоначальника, куда доступ мирянам был запрещен или крайне ограничен. Поэтому ему постоянно, в любую погоду, приходилось выходить к мирянам за пределы скита. Позднее, когда по состоянию здоровья это стало для старца затруднительно, к его келье сделали специальную пристройку. Это позволяло преподобному общаться с посетителями и одновременно сохранять необходимое пространство монашеской жизни. Впоследствии такая же пристройка была сделана и к келье старца Амвросия. О знаменитой «хибарке», где старец отдельно принимал женщин, написано множество воспоминаний.

Поэтому я бы сказал так: изменился не сам принцип старчества, а масштаб и форма его проявления. В древности старец в основном служил своей монашеской общине; в Оптиной пустыни XIX века этот же духовный опыт стал распространяться на огромное число мирян. Но источник оставался одним — монашеская жизнь, молитва, духовный опыт и послушание Церкви.

И, может быть, именно в этом заключается особая сила Оптиной: она не просто открыла двери монастыря для мира, а дала миру возможность прикоснуться к тому духовному опыту, который рождался внутри монашеской жизни.

— Получается, старцы задали новый стандарт?

— Наверное, да, хотя я бы не сказал, что Оптина создала совершенно новую традицию. Мирян принимали и наставляли и более ранние подвижники. Достаточно вспомнить преподобного Серафима Саровского, к которому также шли люди со всей России.

Но именно в Оптиной пустыни эта форма старческого служения получила совершенно особый масштаб. Сюда стали приезжать тысячи людей, и постепенно сложилась традиция, при которой монастырь становился не только местом монашеского подвига, но и крупным духовным центром для всей России.

 

 

— А как, на ваш взгляд, отличить истинного старца от лжестарца, или младостарца?

— Прежде всего надо смотреть, чему человек учит. Оптинские старцы всегда ссылались на творения святых отцов. И в записях живых бесед, и в письмах старцев мы постоянно видим эти отсылки. Очень важно, что они были глубоко погружены в святоотеческое наследие, поскольку сами занимались его переводами, перепиской, изданием. Это было поставлено на серьёзную основу ещё при старце Макарии. Наши старцы прекрасно знали не только «Лествицу», но и «Добротолюбие», творения преподобного Исаака Сирина. Это давало им возможность сразу приводить авторитетные святоотеческие цитаты. Это одна из главных черт истинного старчества — опора на святых отцов, а не на собственное суждение.

Конечно, старцы обладали особой мудростью и прозорливостью, и Господь им открывал многое.

Мне кажется, это вообще один из главных признаков настоящего духовного наставничества: человек не ставит себя вместо Церкви и святых отцов. Он не говорит: «Делай только так, потому что я тебе сказал». Он старается привести человека ко Христу, к церковной жизни, к святоотеческому пониманию духовной жизни.

А если говорить о том, как сегодня отличить старца от человека, который только претендует на это звание, то я бы прежде всего смотрел на смирение. Там, где появляется гордость, стремление поставить себя выше других, требование безусловного подчинения себе, пренебрежение священноначалием, — это очень тревожные признаки. Настоящий духовник не стремится приобрести власть над человеком. Его задача — помочь человеку спастись, а не сделать его зависимым от себя.

Поэтому я бы вообще сейчас был очень осторожен со словом «старец». Мне кажется, сегодня правильнее говорить о духовниках. Я, например, сейчас не могу назвать в нашей стране кого-либо старцем в том полном смысле, в каком мы говорим о преподобном Амвросии, преподобном Макарии или других великих старцах. Такие люди были явлением исключительным.

А вот духовники, которые стараются жить по Евангелию, по учению святых отцов, смиренно несут своё служение, окормляют людей и помогают им идти ко Христу, — они, конечно, есть. И здесь, наверное, самое важное — не искать какого-то необыкновенного человека с особенными способностями, а смотреть, ведёт ли этот духовник человека к Церкви, ко Христу, к покаянию и смирению.

 

 

— В том–то и дело, что вопрос это животрепещущий: в обществе есть спрос на старчество, а следовательно, возникает риск определённого соблазна, иллюзии на этот счёт…

— Действительно, у людей есть такая потребность. Очень многие, приходя к нам в обитель, задают вопрос: «Где старцы?» Их не удовлетворяет ответ: «Подойдите к мощам», — они хотят живого общения. Мы говорим, что у нас есть опытные духовники. Есть такие, как архимандрит Антоний (Гаврилов), который много лет несет служение духовника — он вполне соответствует критериям старчества. Но сам он никогда не скажет о себе: «Я старец». И вот эта скромность как раз очень характерна для человека, который действительно понимает ответственность такого служения.

Настоящий духовник не должен привязывать человека к себе. Он должен вести его ко Христу и к Церкви.

И, наверное, это особенно важно помнить сейчас, когда существует большой общественный запрос на старчество. Людям хочется найти человека, который сразу даст ответ на все вопросы, скажет, как поступить, что делать. Но христианская духовная жизнь устроена не совсем так. Духовник может помочь, может подсказать, предостеречь, но он не должен подменять собой ни совесть человека, ни Церковь, ни Самого Бога.

Поэтому к слову «старец» я бы относился очень осторожно. Старчество — это не звание и не статус, который кто-то может себе присвоить. Это особый духовный дар и одновременно огромная ответственность.

К сожалению, бывает и такое, что священники, не имея даже небольшого опыта, начинают повелевать чадами.

— Хорошо, если чадами… А если священник видит тебя в первый раз в жизни и уже начинает повелевать?

— Да, это другой аспект — вопрос ответственности. Здесь нужно иметь трепет и понимать: если люди доверяют тебе серьёзные жизненные вопросы, ты должен осознавать, к чему приведёт твой ответ. Нельзя с ходу говорить то, что тебе показалось. Даже на исповеди, когда видишь человека впервые, а уже как будто повелеваешь им, — это неправильно. Нужно рассуждение, нужно узнать человека. Хотя, конечно, есть общие вещи, о которых можно и нужно говорить сразу: например, о важности семьи, о том, что дети — это счастье. Об этом говорит и Святейший Патриарх, напоминая о наших ценностях. Главное — помочь человеку определиться в жизни.

 

 

II. О личном опыте

— Владыка, ваши монашеские постриги символичны. В рясофоре вы получили имя в честь преподобного Иосифа Волоцкого, великого церковного строителя и ревнителя устава, а в мантии — в честь преподобного Иосифа Оптинского, кроткого молитвенника и верного келейника старца Амвросия. Чувствуете ли вы в своём нынешнем послушании наместника одного из самых известных и крупных монастырей Русской Церкви синтез этих двух, казалось бы, разных путей — строгого административного делания и сокровенной молитвы в тишине?

— Да, действительно, оба моих небесных покровителя мне очень близки. Преподобный Иосиф Волоцкий, ученик Пафнутия Боровского, — не только великий церковный строитель и устроитель монастырской жизни. Он сам был опытным монахом, великим подвижником, духовным наставником, игуменом, защитником Церкви и её учения. В нём удивительным образом соединялись глубокая внутренняя монашеская жизнь и огромные труды по устроению Церкви. Он много потрудился и много претерпел. Мне всегда было интересно изучать его жизнь, и чем больше я её изучаю, тем больше понимаю, насколько он мне близок.

Что касается преподобного Иосифа Оптинского, в честь которого меня постригли в мантию в Пафнутиевом монастыре, — поначалу мне было не совсем понятно, почему. Нас ведь не спрашивают, в честь какого святого постригать. Но потом это открылось для меня. Ещё в шестнадцатилетнем возрасте я пытался поступить в Оптину пустынь, а спустя много лет был назначен сюда на служение. И тогда я особенно ясно почувствовал эту связь.

Святой Иосиф был келейником старца Амвросия тридцать лет, а затем двадцать лет нес старческое служение. Он был кротким, смиренным, добрым, терпеливым, послушным — в нём сочетались все монашеские добродетели. И, наверное, сегодня я особенно чувствую близость именно этого святого. Моё нынешнее служение — это прежде всего ответственность за братию. И здесь очень важно сохранить то монашеское устроение, которое я старался стяжать все эти годы, — послушание прежде всего, любовь к братии.

Вообще, изучение русских святых для меня — это не только научный интерес. Я преподаю в семинарии курс русской патрологии, и поэтому постоянно обращаюсь к духовному наследию русских святых, изучаю их жития, творения, их духовный опыт. И здесь особенно важно не просто самому что-то узнать, но и передать этот опыт следующим поколениям. Когда рассказываешь студентам о преподобном Сергии, Пафнутии Боровском, Иосифе Волоцком, оптинских старцах и других подвижниках, сам начинаешь ещё глубже осознавать богатство этой традиции.

А административные функции, я думаю, не должны превалировать над монашеской жизнью. Я не считаю себя просто администратором. Игумен — это отец для братии, а в каком-то смысле и старший брат, и отношения должны быть добрыми, близкими. И вместе с тем должна быть дисциплина. В этом отношении у преподобного Иосифа Волоцкого тоже есть чему учиться: монастырская жизнь требует порядка, ответственности и строгости там, где это необходимо.

Таким образом, эти два направления дополняют друг друга: с одной стороны — деятельное устроение монастырской жизни, ответственность за братию и порядок, а с другой — внутренняя молитва, смирение и послушание. Наверное, именно в таком сочетании и должно строиться игуменское служение.

И очень хороший вопрос вы задали о моём келейничестве у старца Власия. Действительно, в моей жизни это всё соединилось. Много лет я находился рядом с ним и видел, как он живёт, как молится, как принимает людей, как разговаривает с ними, как относится к каждому человеку. Этому ведь специально не научишься. Когда долго живёшь рядом с человеком, что-то невольно перенимаешь — его манеру общения, отношение к людям.

Батюшка перед смертью передал мне часть духовных чад. И эта ответственность на мне лежит и сейчас. Прежде всего, конечно, ответственность за братию, но и за духовных чад, которых мне доверили.

 

 

 

— Много лет вы служили настоятелем Покровского храма на подворье Пафнутиева монастыря в Боровске. Там вы получили огромный опыт именно приходского служения: занимались реставрацией, строительством, перезахоронением, организацией гимназии. При этом служили совершенно один, принимая ежедневно огромное количество людей. Как вы отнеслись к этому назначению? Ведь вас, по сути, выталкивали из желанного монастыря в мир, со всеми его тревогами и соблазнами. Наверное, принимая постриг, вы меньше всего ожидали, что вам предстоит крестить и венчать сотни людей, исповедовать тысячи мирян, вникать в семейные и карьерные перипетии. Как вы оцениваете этот опыт сейчас, из своего сегодняшнего положения?

— Я не воспринимал это как выход из монастыря в мир. Я жил в обители по монастырскому уставу, но Господь дал мне возможность получить опыт служения людям, который впоследствии оказался очень важным.

Управление подворьем я воспринял как послушание от игумена — на момент назначения там был только деревянный кладбищенский храм — и больше ничего. Покосившийся храм, кладбище, внизу источник с колодцем, деревья и болото. Место было почти никому не известно. С Божией помощью удалось восстановить храм, благоустроить территорию, построить купель, чайную, создать духовный центр, организовать обучение детей. Со временем подворье стало одним из центров духовной жизни района.

Это дало мне много жизненного опыта, прежде всего в духовной деятельности: общение с людьми, с прихожанами, организация общинной жизни. Все это сегодня очень важно. Не просто приход, куда люди приходят и уходят, а именно община — общее дело, когда прихожане общаются, дружат между собой, проводят общие мероприятия. Ну и хозяйственный опыт, конечно, тоже приобрёл. Приходилось взаимодействовать и с местной властью на уровне района, — у нас были хорошие отношения, мы помогали друг другу. Это был важный этап жизни. Я вообще стараюсь относиться к таким вещам просто: если приходит указание от начальствующих, значит, на то есть Промысл Божий. Не надо заранее выбирать для себя, где тебе будет удобнее или интереснее. Монашеская жизнь ведь и состоит в том, чтобы принимать послушание и стараться исполнить его с верой и благодарностью. Не отказываемся ни от чего — всё принимаем как то, через что Господь нас ведёт.

 

 

— Можно сказать, что когда Вы пришли туда, были одним человеком, а когда уходили — уже другим?

— Ну, человек с возрастом меняется. Служение там продолжалось с 1999–го до конца 2021 года — больше двадцати лет, если считать по факту, хотя официально настоятелем я стал в 2008–м. Конечно, если поначалу я был простым послушником, то со временем жизнь менялась, менялись и формы общения. Это была настоящая школа — я не жил замкнуто в монастыре: общался с людьми, видел их проблемы, слышал их вопросы. А когда меня постригли и рукоположили в сан иеромонаха, я стал часто стал совершать Таинство Исповеди, стал духовником для мирян и некоторых братий.

Наверное, самое главное, чему я там научился, — внимательнее относиться к человеку. За каждым вопросом, за каждой просьбой, за каждой исповедью стоит конкретная человеческая жизнь. И священнику важно не просто что-то ответить, а постараться понять человека и помочь ему увидеть свою жизнь в свете веры.

Конечно, и сейчас я продолжаю учиться. У нас в монастыре много братьев, которые живут здесь много лет, они и духовно, и практически опытны. Я уважаю их мнение и не считаю себя каким-то непререкаемым авторитетом. Слава Богу, что в Оптиной есть опытные духовники, опытные монахи, с которыми можно посоветоваться, — и я этого не стесняюсь. На духовных соборах, когда мы собираемся, каждый свободно высказывает своё мнение, и мы совместно принимаем важные решения о жизни монастыря.

 

 

— В декабре исполнится пять лет с момента вашего назначения наместником. Как вы оцениваете это пятилетие — для себя, для братии, для паломников и гостей монастыря? Что удалось сделать, а что ещё остаётся в стадии проектирования или даже заветной игуменской мечты?

— Пять лет прошли незаметно. Кажется, совсем недавно всё началось, а уже пять лет позади. Обитель, безусловно, становится родной — иначе и быть не может, нельзя относиться к ней как к чужому месту, нужно, чтобы оно стало родным домом.

Прежде всего — и это, наверное, самое главное для меня, — это отношения с братией. Мы, можно сказать, притёрлись друг к другу: новый коллектив — это всегда непросто. Мой принцип — быть естественным, оставаться самим собой. Так, слава Богу, у меня и получается.

Братия, думаю, меня уже узнали, и у нас сложились добрые отношения — нет ни страха, ни скованности. Слово «любовь» — высокое слово, но, надеюсь, оно применимо к нашим отношениям: взаимопонимание, возможность в любой момент подойти к игумену и задать вопрос. Для меня очень важна эта здоровая, спокойная атмосфера без лишнего напряжения.

Слава Богу, у нас мужской монашеский коллектив, все люди взрослые — средний возраст за 55 лет, поэтому никаких особых амбиций, интриг у нас нет, всё спокойно. Хочется, конечно, большего в плане дисциплины, но самое главное для меня — это молитва: богослужение, келейное правило и церковная служба.

Очень важно для обители участие братии в богослужениях. И здесь, прежде всего, нужно самому показывать пример.

Моя должность — это не привилегия, а крест: где-то брат может скрыться, пропустить службу, а я не могу — меня всегда видно. Я должен быть впереди и показывать пример инокам. Если игумен всегда с братией, то это уже большая часть дела.

Что касается внешнего устроения монастыря — все это видно невооружённым глазом. Паломники, которые приезжают, видят, как меняется монастырь. С одной стороны, идут реставрационные работы, внешнее благоустройство — это важно. С другой — люди часто говорят, что чувствуют в монастыре мир и любовь, спокойствие. Такие отзывы мы слышим нередко. Я слежу, чтобы братия, которые несут послушания в местах, где общаются с людьми — в лавках, в храмах, — разговаривали по-доброму. Людям в миру и так непросто, они приезжают сюда получить утешение, обрести душевный покой, помолиться. И мы должны им в этом помочь. Это тоже часть нашего монашеского служения.

У нас большое хозяйство, мы потихоньку развиваем то, что создавал отец Венедикт. Большая часть восстановительных, реставрационных работ сделана под его руководством. Подсобное хозяйство сохраняется: коровы, лошади, теплицы. Поля засеваем, урожай собираем. Это важная часть жизни: братия трудятся, все проходят через подсобное хозяйство.

Что касается строительства, то завершена многолетняя реставрация храма святых Льва Катанского и Иоанна Рыльского в Предтеченском скиту, окончено возведение комплекса у источника преподобного Пафнутия Боровского. Раньше на этом месте было невзрачное строение. Установили поклонный крест, построили купель и при ней часовню, которой раньше не было, — часовню во имя преподобного Пафнутия. Сейчас благоустраивается сама территория. Кроме того, в монастыре восстанавливается историческая лестница, башня с ангелом — надеемся, что при ней восстановим и исторические корпуса. Завершается отделка Казанского храма, сейчас для него изготавливаются новые главка и крест. Идет работа над проектом мозаики в часовню убиенных братий. Строится новая трапезная для паломников, гаражный комплекс. Вообще, постоянно ведётся работа на десятках объектов. Недавно устроили десять новых братских келий, благоустроили братскую территорию, выложили дорожки брусчаткой, проложили асфальт вокруг монастыря. Построили большое картофелехранилище.

 

 

III. Об Оптиной пустыни

— Владыка, в 2022 году запущен научно–просветительский проект «Дни Достоевского в Оптиной пустыни», а в 2023–м установлен памятник Фёдору Михайловичу. Достоевский пробыл в обители всего три дня, приехав сюда за два с половиной года до своей кончины. Но этого хватило, чтобы его имя навсегда ассоциировалось с именами преподобных старцев. Как вы думаете, почему так получилось?

— Роль Достоевского в истории России высоко оценивалась и в те времена, и оценивается сейчас. Уже в XIX веке все, кто описывал жизнь Оптиной, упоминали приезд Достоевского, — важность этого события понимали уже тогда. Дело не в количестве дней. Дело в самом отношении Фёдора Михайловича: он читал об Оптиной задолго до приезда, у него в домашней библиотеке были книги об обители, он использовал эти сведения в своих произведениях. А когда он приехал сюда и почувствовал атмосферу монастыря, она произвела на него такое впечатление, что, думаю, он приехал бы ещё, но вскоре скончался. Обитель и старцы оказали на него глубокое влияние.

Наш проект «Дни Достоевского в Оптиной пустыни» — это своего рода миссионерский проект. Он служит популяризации наследия Достоевского: за эти годы его стали больше читать и обсуждать в стране, выросли и продажи книг — в том числе, наверное, благодаря нашему проекту.

 

 

— Наверное, через Достоевского светские люди узнают больше и об опыте старчества?

— Скорее всего, да. Это своего рода мостик. В XIX веке Оптина пустынь была связующим звеном между Церковью и интеллигенцией. И сейчас эта функция восстанавливается — по благословению Святейшего Патриарха Кирилла Оптина пустынь должна стать таким центром, который объединяет Церковь и интеллигенцию. Мы стараемся выполнять это благословение и как раз для этого создали такое мероприятие.

— Вы лично присутствовали на чтении докладов в рамках Дней Достоевского? Как Вы считаете, в ходе этих конференций, круглых столов вырисовывается ли какое-то новое, именно оптинское, осмысление творчества Достоевского, русской истории и культуры? Можно ли говорить о формировании здесь определённой историософской или богословской позиции, которая отвечает на вопросы и вызовы начала XXI века?

— Думаю, да. При монастыре создано Оптинское научное собрание, которое объединяет учёных и представителей интеллигенции, отличающихся патриотизмом. Это православные люди консервативных взглядов. Когда собираются единомышленники, мы вместе вырабатываем определённые смыслы, обсуждаем проблемы, которые стоят перед обществом, и ищем пути их решения. Говорим о том, как нашей России двигаться дальше и какой мы хотим видеть её в будущем.

Один из моих последних докладов назывался «От катастрофы “разбитого корабля” к Русскому миру: цивилизационный оптимизм оптинских старцев». В нём я обращаюсь к пророчеству старца Анатолия Младшего, который сказал: «Будет шторм. И русский корабль будет разбит», — но затем он возродится. В докладе я размышляю: как произошло крушение, как должно произойти возрождение, в чём оно заключается. Наверное, речь идёт о возрождении Святой Руси — сейчас мы часто произносим эти слова. И это возрождение, я думаю, уже постепенно совершается общими усилиями, конечно, с Божией помощью.

Мы выпустили первый «Оптинский научный сборник», который планируется периодическим изданием. Этот новый научный журнал — тоже плод нашей научно-просветительской деятельности.

 

 

— Насколько я знаю, в обители строится музей оптинского старчества. Расскажите об этом: каким он задуман, на какой сейчас стадии, когда планируется открытие?

— Я люблю историю, а такой монастырь, как Оптина, хранит богатейшую историю старчества. У нас есть некоторое количество личных вещей старцев, предметы обихода того времени. Поэтому и возникла идея создать музей, где человек мог бы прикоснуться к этой истории: увидеть быт того времени, церковные и монашеские предметы, почувствовать, как всё это было устроено. Сейчас решается вопрос о передаче в пользование монастырю предметов, вывезенных из обители в 1920-е годы. Слава Богу, что они сохранились — в основном, в Сергиево–Посадском музее–заповеднике. Идет официальное оформление. А помещение музея уже готово. Как только всё получится — будем приглашать всех на открытие. В экспозиции будет много подлинных вещей из дореволюционной Оптиной: облачения старцев, богослужебные предметы. Это будет очень интересно и полезно для всех, кто любит наш монастырь.

— Есть ли у вас план сделать так, чтобы музей стал не просто достопримечательностью для туристов и паломников, хранилищем реликвий, а транслировал живой, действенный духовный опыт человеку XXI века — именно в таком, внецерковном по форме пространстве? Или музей должен быть чем–то отдельным?

— Он и будет отдельным зданием снаружи. Но план экспозиции уже готов, стеллажи готовы — музей, по сути, готов к открытию, мы ждём только предметов.

Там будет последовательно представлена история Оптиной пустыни и история старчества — от основания монастыря, через преподобного Паисия и его учеников, первых насельников скита и далее, вплоть до оптинских старцев XIX–XX веков. Всё это будет показано и в информационных материалах, и через подлинные предметы, сохранившиеся от того времени.

Конечно, людям, которые приезжают в монастырь именно как паломники, знающие что-то о старчестве или уже слышавшие о нём, посещение музея принесёт духовную пользу. Кто-то посмотрит на это с исторической точки зрения — тоже хорошо. Но через историю люди соприкоснутся со старчеством, почувствуют его — и польза для души будет огромной.

— Это действительно здорово, потому что многие приезжают неподготовленными: что-то заранее почитают, экскурсоводы что-то быстро расскажут — и зачастую всё это сливается в сознании, все старцы как будто на одно лицо. А если люди сначала всё узнают в музее — это совсем другое дело.

— Да. Будет представлен и период от основания до закрытия монастыря, и годы гонений: келья изгнанного из монастыря инока, воссозданный быт и атмосфера того времени, рассказ о новомучениках.

 

 

— Вы не раз говорили о сыновнем долге благоговейно чтить память тех, кто посвятил свою жизнь созиданию обители, и всех погребённых на её территории. Недавно освящена братская купель в честь преподобного Венедикта Нурсийского. Это ведь тоже в этом ряду — увековечивание памяти архимандрита Венедикта? Что ещё делается или планируется для сохранения памяти о людях, связанных с обителью?

— Действительно, память предков важна, и в Оптиной особенно. Мы видим в истории XIX века, как здесь тщательно, с любовью хранили память о каждом монахе-насельнике, не говоря уже о старцах: подробно писали о настоятелях, о жизни каждого монаха, издавали книги, переписывали сведения обо всех погребённых в скиту. Это было очень важно уже тогда, велась летопись монастыря. Такое подробное и внимательное отношение к истории — большая редкость для того времени.

В летописи подробно записывались все события — не только жизнь обители, но и всё, что происходило вокруг — в России, в Церкви. Это ценнейший исторический источник, его интересно читать и изучать сейчас. Архимандрит Леонид (Кавелин), митрополит Ювеналий (Половцев) и другие братия вели летопись, этим занимались.

Конечно, и сейчас мы с братией продолжаем эту традицию, ведем летопись монастыря.

Ещё до меня был восстановлен монастырский некрополь. Это очень важное дело — восстановление памяти о предках. Кто-то может сказать: «Монастырь в кладбище превратился». Нет, это место, где погребены наши подвижники, и где мы о них молимся. Проходя мимо могил, мы вспоминаем каждого. Например, монаха Андрея (Петровского), бывшего в миру генералом, или тётю Льва Толстого графиню Остен-Сакен, или Киреевского. Рядом с монастырской звонницей погребены отроковицы Вера и Любовь Ключаревы (1871-1883) — духовные чада преподобного Амвросия. Они скончались совсем юными, память о них связана с основанием Шамординской обители. И конечно, мы не только прикасаемся к их памяти, но и молимся об упокоении. И люди тоже приходят на эти могилы: вот девица Варвара, утонувшая в реке Жиздре, — она мечтала всегда быть рядом со старцами — и оказалась здесь; и другие судьбы… По некрополю можно проводить отдельную экскурсию, что мы и делаем. Недавно на сайте сделали отдельную страницу, посвященную монастырскому некрополю, где можно ознакомиться с судьбами людей, здесь погребенных — https://www.optina.ru/history/necropolis/.

Купель, освящённая в честь святого Венедикта Нурсийского, небесного покровителя отца Венедикта, — это тоже часть памяти о батюшке, очень дорогой многим отцам обители. Хозяйство — это как раз его дело, он всё создавал своими руками, и купель построена именно на территории подсобного хозяйства.

— Как я понимаю, в советское время некрополь был разрушен?

— Да. Но, слава Богу, сохранилась схема захоронений, которую в 1925 году составила Надежда Чулкова. Благодаря этой схеме удалось во многом восстановить исторический некрополь. Очень много этим занимался покойный монах Платон (Рожков).

— То есть сейчас надгробия стоят на своих исторических местах?

— Конечно. Например, когда в 90–е годы искали могилы старцев, обнаружили цинковый гроб. Открыли, а там лежал человек в сапогах, с бакенбардами — Киреевский. Захоронение было обнаружено именно там, где оно обозначено на схеме. Его снова похоронили на том же месте. Получается, эта находка как раз подтвердила точность той схемы, о которой я говорил.

 

 

Ещё одно направление — издание книг, духовной литературы, продолжающее традицию Оптиной пустыни XIX века. Это большой труд, мы выпускаем несколько десятков изданий в год: поучения старцев и их жития, новые исследования, касающиеся истории монастыря XIX-XX вв., детскую литературу. Сейчас готовятся к изданию неопубликованные документы настоятеля, архимандрита Моисея, а также материалы, связанные с преподобным Иларионом. Идет подготовка к 10 выпуску нашего Оптинского альманаха. В 2022 году была издана Летопись Иоанно-Предтеченского скита — фундаментальный труд, важней источник по истории обители. Недавно вышло переиздание автобиографических записок монахини Амвросии (Оберучевой). Есть работы монаха Лазаря (Афанасьева) — он интересно писал об Оптиной пустыни. Из современных изданий — хорошая книга воспоминаний духовных чад о недавно почившем отце Илиодоре. Пользуются популярностью книги нашего насельника иеромонаха Димитрия (Волкова): «Иисусова молитва в духовном наследии оптинских старцев», а также «Исповедь и откровение помыслов в духовном наследии оптинских старцев». Готовится книга о старце-схиархимандрите Илии, материалы сейчас активно собираем. Мы работаем над этим, сохраняем память.

В этом году вышел первый номер журнала «Оптинский научный сборник», в котором будет отображаться научная и просветительская деятельность нашего монастыря.

— Владыка, Губино стало известным на всю Россию. Возрождение села кажется настоящим чудом. Что сейчас происходит в Губино?

— Скажу сразу: такие проекты нелегко реализовать. Этот замечательный проект выполняет две главные функции: объединяет православных людей между собой и одновременно предлагает переход к более естественному для человека образу жизни — сельскому, о котором говорили старцы. Старец Илий говорил, что спасение России придёт от села.

Проект объединяет людей вокруг храма и друг с другом. Сегодня у меня были настоятель тамошнего храма с матушкой. Они рассказывали, как приятно по утрам видеть, как дети бегают по деревне из двора во двор, общаются между собой, как ребенок самостоятельно идет в школу пешком, через два двора. Соседи заходят в гости, их там встречают, угощают хлебом... Как раньше было на Руси! Семьи многодетные, по воскресеньям человек тридцать — сорок местных детей причащается. Всё это замечательно, и такие проекты нуждаются в поддержке.

По благословению Святейшего Патриарха в Губино была учреждена православная гимназия. Ведь что для семей, которые хотят переехать в такое место, самое главное? Образование детей. Куда отдать ребёнка? А тут сразу видно: есть школа, будет обучение, да ещё и православное — это очень востребовано. Конечно, это хлопотно, непросто, но я взялся — с Божьей помощью ведём эту гимназию. И отзывы хорошие — люди трудятся, живут этим проектом. Думаю, именно из таких небольших общин и складывается настоящее возрождение и православной, и сельской жизни.

 

 

— 4 декабря 2025 года состоялась беседа братии Оптиной пустыни по видеосвязи с экипажем Международной космической станции, с космонавтом Сергеем Рыжиковым. Как родилась эта инициатива? Если не секрет, на какие темы поговорили «земные ангелы» и «небесные человеки»?

— Раньше я был немного знаком с Сергеем Рыжиковым. Знал, что он посещает и другие монастыри, в частности, Малоярославецкий женский монастырь, и что он общался с детьми по видеосвязи. Это мне запомнилось. А потом через общих знакомых мне предложили организовать такую беседу с братией.

Пообщались очень интересно — тема была как раз в духе «земные ангелы, небесные человеки». Сергей показал, как всё устроено на станции, где у него иконостас, как он читает молитвы, как совершает своего рода крестный ход — семнадцать раз в день обходит с иконой и Евангелием вокруг земного шара. Мы старались его духовно поддержать, а он рассказал нам много интересного. Сказал и много добрых слов об Оптиной пустыни. Присутствовали при этом и прихожане — в зале собралось много людей. После возвращения на Землю он практически сразу приехал к нам в гости — мы пообщались, было очень приятно.

 

Читайте интервью Героя России, лётчика-космонавта Российской Федерации, командира экипажа МКС Сергея Николаевича Рыжикова «Православному паломнику» по ссылке

 

 

IV. О паломничестве

— Владыка, последний вопрос. Преподобный Амвросий Оптинский умел отвечать на сложнейшие вопросы простыми, часто рифмованными поговорками, которые люди запоминали на всю жизнь. Если бы Вас попросили сформулировать в одной фразе главный духовный закон для современного, постоянно спешащего человека XXI века, в том числе паломника, как бы эта фраза прозвучала?

Я бы просто повторил самую, наверное, известную поговорку старца Амвросия. Она звучит просто, даже шутливо, но в ней заложен огромный смысл: «Жить — не тужить, никого не осуждать, никому не досаждать, и всем моё почтение». Казалось бы, что здесь такого, да и звучит забавно? А на самом деле ее смысл очень глубок.

«Жить — не тужить» — то есть не предаваться унынию, не жалеть себя, а учиться радоваться жизни, благодарить Бога за всё, что с нами происходит, и сохранять христианский оптимизм.

Однако это только первая часть поучения. Дальше в этой фразе звучит: «никого не осуждать». Это тоже очень актуально — многие люди склонны замечать недостатки других людей и осуждать их. Затем: «Никому не досаждать». Мы постоянно пытаемся воспитывать друг друга, поучать, делать замечания, иногда вроде бы желая человеку добра, а на деле только раздражая и отталкивая его. А преподобный Амвросий говорит: не досаждай ближнему.

И, наконец: «Всем моё почтение». Люди говорят: «Вот этого человека я почитаю, а этого — нет». А старец говорит: всем — почтение, никому — пренебрежения. Казалось бы, простая поговорка, а в ней целая программа христианской жизни. Я хотел бы предложить её всем и пожелать, чтобы мы старались это исполнять. Если бы мы так поступали — на земле был бы рай.

А что касается паломничества, то оно должно оставаться именно паломничеством, своего рода аскетической практикой, школой смирения. Ведь в поездке человек вырывается из повседневности и оказывается среди незнакомых людей, в стеснённом пространстве — автобусе, поезде, пешем переходе. Поэтому заповедь старца Амвросия применима и к паломникам. Не осуждать никого — ведь мы знакомимся с новыми людьми, присматриваемся друг к другу, а кто–то невольно подмечает: этот не так одет, не так молится, не так ест. Помогать друг другу — где–то подать руку, где–то поднести багаж, оказать почтение.

И, конечно, никому не досаждать — это универсальный совет. Его не всегда можно применить в обычной жизни, когда люди никого вокруг не видят, проскакивая на работу в наушниках. А вот в паломничестве, хотя бы на пару дней оказавшись «в одной лодке» с незнакомыми людьми, действительно необходимо этому научиться. Именно в паломничестве, в путешествиях люди по-настоящему познаются. Даже молодым людям иногда советуешь: съездите вместе в паломничество — там и увидите, каков человек на самом деле.

Будем стараться жить по этому простому совету преподобного Амвросия. Помоги нам всем Господь.

 

Беседовал И.А. Рыжов