Музыка сфер и две книги Творца

«Бывают странные сближения» — заметил в своё время Пушкин по поводу никак не связанных между собой событий, вдруг пришедшихся на одну и ту же дату. Нет ли между ними вопреки очевидному какого-то внутреннего родства? Ведь подобное тянется к подобному. Но что общего у периодически приходящихся на 12 апреля православной Пасхи и Дня космонавтики? Казалось бы — чисто случайное стечение обстоятельств и ничего больше. Допустим. Но почему обстоятельства снова и снова стекаются так, а не иначе? И что такое случайность? Если согласиться, что она — непознанная закономерность, то её возобновление год от года не адресованное ли нам сообщение? Не знак ли, не указание ли на то, что тут есть над чем задуматься, что-то вспомнить и попробовать расставить точки над «i» в некоторых немаловажных вопросах?

 

 

«Бога нет, есть Гагарин»

Прорыв к звёздам 12 апреля 1961 года был объявлен началом новой космической эры, пришедшей на смену прежней, докосмической; знаменовал, как утверждалось в СССР, окончательную победу научно-технической революции, научного мировоззрения над донаучным с его религиозными предрассудками и суевериями. К таким суеверием первое в мире атеистическое государство, уничтожившее только с 1918-го до 1941 года больше христиан, чем все гонители Церкви за всю историю человечества, относило и веру в Светлое Христово Воскресение. Ничего в Стране Советов не должно было напоминать о Христе, и полет Гагарина придал Хрущеву уверенности не только в построении через двадцать лет коммунизма в сплошь засеянном кукурузой Советском Союзе, но и в том, что он, Никита Сергеевич, вот-вот покажет по телевизору последнего попа. Первый выход на околоземную орбиту не какого-нибудь, а именно советского человека, строителя светлого коммунистического будущего, стал главным козырем в очередной «безбожной пятилетке»: Гагарин-де в космос летал и Бога не видел. Иными словами, не встретил там восседавшего на заоблачном троне дедушку, каким представлял Творца генеральный секретарь ЦК КПСС и председатель Совета министров, полагавший, что иным Его не представлял и не может представлять никто. Наука доказала, первый космонавт подтвердил — какие могут быть вопросы?

Их, впрочем, и не возникало у лишённой возможности читать Евангелие и посещать богослужения молодёжи, которой с младенчества вдалбливали, что Бога нет, и верить в Него могут лишь замшелые старухи. Если в XIX веке «русские мальчики» не расходились, не поспорив о Боге, то в 1961 году, как сообщал июльский номер «Огонька» в озаглавленном «Костры весёлого города» репортаже о ежегодном сборе ленинградских альпинистов и туристов, два скалолаза вывесили на берёзе лозунг «Бога нет, есть Гагарин». С Богом всё было ясно как дважды два четыре, но и в социалистической семье не обошлось без урода. Об одном из них упомянули в опубликованном сценарии фильма «Жили-были старик со старухой» Юлий Дунский и Валентин Фрид в диалоге, написанном, вероятно, «на основе реальных событий»:

 

«— Володя! А бога-то нет, — говорил молодой крепильщик своему напарнику. Напарник — сектант Володя — отвечал:

— Нет, есть.

— Вон Гагарин на небо летал — никакого бога не видел!  

— А вы, товарищ Приходько, Гагарина видели?.. Нет? Значит, и Гагарина нет?

— Я не видел, так люди видели!

— Люди и бога видели. Нам вот с вами не дано, а другим было дано и видели!..

— Балда ты, мракобес! — сказал Приходько, не найдя других аргументов».

 

Но что значит видеть Бога? Бог есть Дух — напомнил Христос самарянке; видеть Его невозможно — можно лишь ощущать Его Присутствие, если есть, чем ощущать. Однако азы катехизиса, известные каждому среднестатистическому прихожанину и ученику воскресной школы, не были известны советскому человеку. И его ли в том вина?

 

Упущенная возможность

«Ум ищет Божества, а сердце не находит», — сетовал молодой Пушкин. Все дело в сердце, о познавательной способности в «золотом веке русской поэзии» речи уже не шло, хотя столетие назад об этом нет-нет да и вспоминал какой-нибудь чудак.

«Сердце — истинный рычаг всего великого, и имеет доводы, которых не знает разум», — писал в XVII веке французский математик, физик и религиозный философ Блез Паскаль. Ему же как-то раз среди ночи открылось, что Бог Авраама, Исаака и Иакова, Бог Иисуса Христа — совсем не то же самое, что «Бог философов и учёных». Не идея, не абстракция, не запустивший Вселенную как часовой механизм и удалившийся на покой часовщик деистов, а Бог Живой.

«Разумное доказательство существования Бога невозможно, — заметил бы на жалобу Пушкина Паскаль. — Однако, то или иное решение о Его существовании каждый из нас принять должен. Если вы решите, что Бог есть, то вы во всяком случае ничего не потеряете, даже, если после вашей смерти окажется, что вы были не правы. Если же вы решите, что Его нет и ошибётесь, то вас ждёт страшное наказание». Но какой бы выбор ни сделал человек, ему никуда не уйти от религии — той или иной.

«Бога нет, есть Гагарин»? Это означает только то, что новое божество сменило прежнее. И так было всегда: стоило Моисею удалиться на гору Синай, как его соплеменники тут же соорудили золотого тельца и начали вокруг него «пляски с бубнами». Соотечественники великого математика, устроив революцию с общеобязательным в её случае осквернением храмов и массовыми убийствами священнослужителей, провозгласили в противовес запрещённому христианству «культ разума», до сих пор остающегося главным идолом в пантеоне современности.

«Люди безумны, и это столь общее правило, что не быть безумцем — тоже своего рода безумие», — писал тот же Паскаль. Об уме речи не идёт. Да он и не способен дать ответов на самые существенные вопросы: «Непостижимо, что Бог есть, непостижимо, что Его нет; что у нас есть душа, что её нет; что мир сотворён, что он нерукотворен». Но для безумца все проще пареной репы: он полон оптимизма и, теряя связь с реальностью, бодро поёт о светлом научно-техническом будущем, уверяя, что

 

Звезды встретятся с Землёю расцветающей,
И на Марсе будут яблони цвести.

 

 

Отчего же за 65 лет этого так и не случилось? Этот вопрос российский журналист задал Рею Бредбери незадолго до его смерти, и ответ автора «Марсианских хроник» напомнил высказывание Паскаля, приведённое выше: «Потому что люди — идиоты. Они сделали кучу глупостей: придумывали костюмы для собак, должность рекламного менеджера и штуки вроде айфона, не получив взамен ничего, кроме кислого послевкусия. А вот если бы мы развивали науку, осваивали Луну, Марс, Венеру... Кто знает, каким был бы мир тогда? Человечеству дали возможность бороздить космос, но оно хочет заниматься потреблением — пить пиво и смотреть сериалы».

Вряд ли, однако, писатель не предвидел этого ещё в конце 50-х, когда писал свою антиутопию «451 градус по Фаренгейту», сохраняя, однако, веру в человечество, сузившееся в его романе до своего рода партизанского отряда — горстки беглецов от обречённой техногенной цивилизации, заучивших наизусть содержание подлежащих сожжению книг. «Потребительское общество» не терпит знания, а особенно знания о том, что — снова процитирую Паскаля — «мы беспечно устремляемся к пропасти, заслонив глаза чем попало, чтобы не видеть, куда бежим».

Казалось бы, у нас есть все необходимое, чтобы просчитать последствия этой гонки и собственной беспечности. Но система дает очередной сбой. И что такое ставший идолом Нового времени человеческий разум? Соответствует ли он своему назначению?

 

Язык облаков, деревьев и звезд

«Разум, — писал живший в IV-V веке Синезий Киренский, епископ Птолемаиды, — помогает понять узоры на камнях и раковинах, на крыльях бабочек, равно как и понимать язык облаков, деревьев и звезд». А если не помогает, то разум ли это?

Из сказанного следует, что узоры на камнях, раковинах и крыльях бабочек — не бессмысленное украшение, а предназначенное нам сообщение о чем-то важном, некая тайнопись, шифр, ключ к которому мы должны найти. И что это — задание Творца, заповедавшего Адаму наречь имена всякой твари, то есть, постичь смысл каждого явления, какому должно соответствовать имя.

Человек должен исследовать Божий мир, но не творить себе из него кумира, отождествляя его с Создателем, не быть неблагодарным потребителем полученных даров, а приумножать выданные таланты с тем, чтобы вернуть их сторицей и получить ещё больше. Эти узоры — чудо, а не причуда бездушной и безличной «материи», письмо Бога о Нем Самом, точно так же, как и весь этот мир — Его дар человеку: бери, изучай, пользуйся, «благоговея богомольно перед святыней красоты». Но благоговение, как известно, было вытеснено вожделением к запретному — к знанию, которое оборачивается смертью при жизни и тьмой кромешной вместо блаженной вечности после того, как таким знанием противоположностей, разобраться в которых он не в силах, обратится в прах. Кто он без Бога, Его дыхания, без контакта с Ним, как не глина, не химия, не жалкая «форма существования белковых тел», обречённая на распад по истечении отпущенных ему лет?

Но — вольному воля. Без свободы выбора человек уже не человек, хотя и носит в себе образ (отпечаток) Творца, если верить Библии, а не отвлечённым теориям, не имеющим научных подтверждений — высосанных из пальца и давно просроченных гипотез на службе мифического сознания, объявленного «научным мировоззрением».

 

«Вера во всемогущество науки, конечно, есть не более как одна из форм мифического сознания. В самой науке отнюдь этого не написано. Выведенный закон падения тел есть для науки только гипотеза, а не абсолютная истина; и завтра этот закон, может быть, станет иным, если только вообще он будет существовать, если будет завтра падение тел, и, если, наконец, будет самое «завтра». Я, например, сказать по совести, нисколько не убеждён в том, что «завтра» обязательно будет. Ну, а что же будет, — спросят. А я почём знаю! Поживем — увидим, если будет кому и что видеть».

А.Ф. Лосев, «Диалектика мифа»

 

Обратим внимание на сказанное вскользь, что в самой науке о её всемогуществе нет ни слова, Не означает ли это, что оно приписано ей задним числом теми, кто не имеет к ней ни малейшего отношения? Недоучками, возомнившими себя учителями человечества? И спровоцировавшим курам на смех нескончаемый спор о том, что первично — яйцо или курица, Дух или материя. Настоящие учёные, однако, в нем не участвуют, ограничивая свои исследования материальным миром и не считая себя в праве вторгаться в те сферы, какие вне их компетенции.

Итак, разум служит инструментом, без которого не понять, что хотят нам сказать облака и звезды, деревья, бабочки, ракушки — весь окружающий нас мир, мир природы. Но есть в русском языке и другое слово — ум. И он — не то же самое, что разум, иначе к чему было бы давать разные определения одному и тому же, множить сущности?

Разница между этими познавательными способностями была известна всем традиционным цивилизациям с незапамятных времён до средневековой Европы, включительно, но выветрилась из её памяти вместе с памятью о Боге, оставаясь лишь в православной теологии, неповреждённой схоластикой, поставившей во главу угла разум, рациональное знание в ущерб мистическому.

 

 

Православный Восток, пишет богослов русского зарубежья Павел Евдокимов, «различает, с одной стороны, «ум», направленный на соединение противоположностей и приводящий к «единству и тождественности через благодать», и, с другой стороны, «разум», дискурсивное мышление, основанное на логическом принципе противоречия и формального тождества и обращенное ко множественному, следовательно, «удаленному от Бога». Итак, «ум обитает в сердце, мысль — в голове». Это объясняет то, почему православная вера никогда не определяется в терминах интеллектуального согласия, но исходит из пережитого опыта «восприятия трансцендентного»: «Господи, яже во многия грехи впавшая жена, Твое ощутившая Божество...».

«Начало премудрости страх Господень», — неоднократно напоминает Библия о благоговейном трепете перед Непостижимым как необходимой предпосылке правильного, целостного и полноценного понимания природы вещей; познание без этого трепета и граничащего с мистическим ужасом изумления — уход от главного, «единого на потребу». А коль скоро «Бог есть жизнь, а удаление от Бога смерть», как учат Отцы Церкви, то такой путь познания — самоубийство: человек, шаг за шагом разрушает самого себя, одновременно разрушая и вверенный ему мир вплоть до уничтожения и этого мира, и самого себя. Но углубляться в эту тему не будем — обратимся к науке, чьё назначение, как и разума, состоит в том, чтобы распознавать божественные письмена, осваивать тот язык, на каком обращается к нам Создатель.

 

Для христианской мысли наука никогда не была оппонентом веры, но являлась формой глубокого духовного служения, в котором познание законов природы рассматривалось как расшифровка божественного послания, зашифрованного в материи. Именно эту неразрывность интеллектуального и духовного путей в VII веке обосновал преподобный Максим Исповедник, для которого мир был не декорацией, а «великой церковью», где всё творение совершает непрерывное богослужение.

В своей «Мистагогии» он проводит смелую параллель: видимый космос устроен так же, как христианский храм. Если алтарь в храме символизирует высший, духовный мир, а наос — мир чувственный, то человек является тем самым связующим звеном, которое объединяет их в себе. Преподобный Максим учил, что задача нашего разума — естественное созерцание, то есть поиск логосов. Это не просто физические законы, а «божественные искры» или замыслы, заложенные Творцом в каждую частицу материи. Познавая логос звезды или цветка, ученый и созерцатель встречаются в одной точке: они обнаруживают, что мир — это грандиозный текст, где через сложность геометрии и биологии звучит единое Слово.

Такое познание превращается в акт любви. Для Максима Исповедника истинный ученый — это священник в храме природы, который собирает разрозненные знания о мире в единый гимн Творцу, возвращая творению его изначальный смысл и божественную гармонию

 

Досадное недоразумение с далеко идущими последствиями

Вопреки всеобщему заблуждению, навязанному Новым временем, она берёт своё начало вовсе не с открытий Коперником, Галилеем и прочими первооткрывателями физических закономерностей. Науке столько же лет, сколько и человечеству, она, как и религия, существовала всегда. И никому до некоторых пор не приходило в голову отделять одну от другой.

Не кто иной, как древнеегипетские и вавилонские жрецы закладывали основы астрономии, математики и медицины; первыми университетами, обсерваториями и лабораториями были храмы, будь то храмы Старого или Нового Света (вспомним тех же ацтеков); первыми картами звёздного неба, первыми анатомическими атласами и математическими формулами мы обязаны также служителям культов и эзотерикам. Словом, учёные древности были одновременно и учёными, и философами, и мистиками в одном лице.

Естествознание, логика, математика, физика и метафизика, религиозно-философские принципы, лежащие в основе как этики, так и эстетики, социологии и политики, укладываясь в целостную «картину мира» и изучались во взаимосвязи друг с другом. Античность в этом отношении не отличается от эпохи эллинизма и уничижительно названной «тёмными веками» христианской эпохи, сохранявшей, изучавшей и развивавшей наработки Платона и Аристотеля в свете христианской догматики и церковного предания. Философия была служанкой богословия, а колыбелью науки в её теперешнем понимании — монастырские библиотеки и кельи, лаборатории алхимиков и их же обсерватории. Нерелигиозной, оторванной от мистики философии, как и нерелигиозной науки, человечество не знало до XVI века — до Коперника, бывшего, к слову сказать, канонником — священнослужителем высокого ранга в католической церкви.

 

 

Его модель Солнечной системы разошлась с общепринятой, сложившейся во II веке системой Птоломея, что и вызвало замешательство «церковников» после того, как главное и единственное сочинение Коперника «О вращении небесных сфер» опубликовал его учеником Ретиком в 1539 году.

Если папа Климент VII отнесся к гипотезе польского астронома с интересом и вполне благосклонно, то другие восприняли ее в штыки и наконец в 1616 году, при папе Павле V, Ватикан официально запретил придерживаться новой теории и защищать её как противоречащую Библии, разрешив, впрочем, пользоваться ей для математических расчётов движения планет. Церковь, — писал кардинал-инквизитор Беллармино 12 апреля 1615 года защитнику коперниканства теологу Паоло Антонио Фоскарини, — не возражает против трактовки этой теории как удобного математического приёма, но принятие его как реальности означало бы признание того, что прежнее, традиционное толкование библейского текста было ошибочным. Поэтому, «если сказать, что предположение о движении Земли и неподвижности Солнца позволяет представить все явления лучше… то это будет сказано прекрасно и не влечёт за собой никакой опасности. Для математика этого вполне достаточно. Но «утверждать, что Солнце стоит неподвижно в центре мира — мнение нелепое, ложное с философской точки зрения и формально еретическое, так как оно прямо противоречит Священному Писанию». Точно так же «утверждать, что Земля не находится в центре мира, что она не остаётся неподвижной и обладает даже суточным вращением, есть мнение столь же нелепое, ложное с философской и греховное с религиозной точки зрения».

Не с научной! Теология и космология ещё не были разграничены, а новая теория не могла не быть соблазном для малых сих, слышавших за богослужениями прямо противоположные утверждения. Пастырям вменялось в обязанность оберегать паству не только от явных, осуждённых Вселенскими соборами лжеучений, но и от учений сомнительных, смущавших умы. Именно поэтому и возникло то досадное недоразумение с далеко идущими последствиями, в каком после углядели доказательство несовместимости богословского и научного знания, изначально бывшего одним целым.

 

«В этой стройной связи мир являет нам удивительную соразмерность и такую неразрывную гармонию в движении и величине орбит, какую иным путем нельзя найти. <...> Настолько велик этот Божественный шедевр Всеблагого Создателя».

«Я думаю, что тяжесть есть не что иное, как некоторое стремление, которым Божественный Зодчий одарил частицы материи, чтобы они соединялись в форме шара. Этим свойством, вероятно, обладают Солнце, Луна и планеты; ему эти светила обязаны своей шаровидной формой».

Николай Коперник, «О вращении небесных сфер».

 

«Мученики науки»

Но, возможно, оставленная на правах спорной научной гипотезы теория Коперника и не попала бы в кодекс запрещённых книг «до её исправления», не была бы осуждена как еретическая, если б не развернувший бурную просветительскую деятельность чернокнижник Джордано Бруно и не ретивый популяризатор гелиоцентрической системы Галилео Галилей, известный каждому как великий астроном, и гораздо меньше — как астролог, составлявший гороскопы и убеждённый во влиянии звёзд на человеческие судьбы.

И тот, и другой позже были объявлены «мучениками науки», хотя Галилей умер в своей постели, отказавшись от своих взглядов, а Джордано Бруно Ноланский не имел к науке ни малейшего отношения. Неизвестно ни одно научное открытье, сделанное им, убеждавшим инквизицию, что он католик и сын Церкви, хотя факты говорили об обратном.

Скитаясь по европейским столицам и публично уча о множественности миров, резко критикуя Римскую курию и кощунствуя (что, впрочем, в ту пору было не редкостью), вызывая повсюду жаркие споры, Бруно не воспринимал учёных всерьёз, как и сам он, «сын неба и земли», не в грош не ставил учёных, включая того же Коперника. Теория последнего служила для него лишь топором в каше — каше в голове начитавшегося Гермеса Трисмегиста бродячего мага. Как колдун и упорствующий еретик он после долгих, но безрезультатных попыток церкви обратить пламенного оккультиста с погибельного пути на путь покаяния был сожжён на площади Цветов в 1660 году. С Галилеем же все обстояло иначе — уговорить его пересмотреть свои взгляды, вопреки тому, что гласит легенда, не составило труда. И дело тут было, пожалуй, не столько в гелиоцентрической системе, сколько в том, что заносчивый, с огромным апломбом астроном, как говорится, потерял берега.

В сочинении «Диалоги о двух главнейших системах мира» он изобразил противника коперниканства полным идиотом, но и это, думается, сошло бы ему с рук, если бы папа Павел V не разглядел в посмешище-простаке самого себя. Учёный был вызван в Рим для разбирательства, куда он, однако, не спешил и приехал лишь год спустя. Памятуя о благорасположении к нему прежнего понтифика, Галилей был уверен, что найдет общий язык и с нынешним, но дело приняло серьёзный оборот и, погостив у посла Тосканы, своего старого друга, звездочет предстал перед судом инквизиции. Процедура неприятная, но, надо сказать, в тюрьме он не сидел ни дня. Не было никаких «каменных сводов» — в ходе процесса Галилей занимал в Ватикане отдельные трёхкомнатные апартаменты с прислугой и видом на фруктовый сад. «Случай так называемого вранья» и то, что отречение-де было выбито из него как нужные следствию показания в тюрьмах НКВД, давно разоблачённая ложь, как и то, что, отрёкшись, он произнёс знаменитую фразу «и всё-таки она вертится».

 

 

Вот, собственно, и весь «конфликт религии и науки», а на самом деле — затеянное инквизицией выяснение истинности двух равно научных по тому времени космологических теорий. И, конечно, Галилей, полагая, что «авторитет Священного Писания служит тому, чтобы убедить людей в тех истинах и положениях, которые необходимы для спасения их души», был прав. Как и в том, что «так как эти истины превосходят границы человеческого понимания, то никакая наука или же иные средства, кроме говорящих уст самого Святого Духа, не могут заставить в них уверовать». Наука должна оставаться в своих границах, теология — в своих. Нет необходимости «верить в то, что сам Бог, Который дал нам чувства, понимание и разум, хотел, чтобы мы искали научные истины только в тексте Писания, а не с помощью самой науки; к тому же в тексте его об этого рода истинах говорится слишком мало и отрывочно».

О том же самом скажет в свое время и Ломоносов: «Не здраво рассудителен математик, ежели он хочет Божескую волю вымерять циркулем. Таков же и богословия учитель, если он думает, что по псалтири можно научиться астрономии и химии». Но нелишне отметить, что сегодняшняя «научная картина мира» — безжизненная и бесконечная, гомогенная Вселенная — не только не приближает к Богу, но и действует угнетающе; что механицизм, у истоков которого стоял Галилей, как и строгий рационализм, которого вслед за ним придерживались и другие, превращает в конечном счёте в механизм самого человека. А потому были по-своему правы в своих опасениях и попытках оградить от такого миропонимания верующих и «церковные мракобесы».

 

Научное знание и прогулки у пограничных областей

После процесса над Галилеем католическая церковь уже не выступала третейским судьёй при обсуждении научных гипотез, а православная не выступала и вовсе. Наука была предоставлена самой себе, и не вина учёных, что их именами прикрывались те, кто насаждал новое «научное мировоззрение», малейшее несогласие с которым в СССР при Сталине было достаточным поводом для расстрела или отправки на десяток лет в лагерь, да и после грозило крупными неприятностями. Еще раз: никаких «мучеников от науки», пострадавших от инквизиции не было. А вот число христианских мучеников, пострадавших от строителей коммунизма в России (и не только), исчисляется десятками, если не сотнями миллионов. К слову, среди самих учёных до конца XVIII века, когда постепенно стал входить в моду атеизм, безбожников не наблюдалось. Не так уж много появилось их и после.

 

 

«Чудесное устройство космоса и гармония в нем могут быть объяснены лишь тем, что космос был создан по плану всеведущего и всемогущего Существа. Вот — моё первое и последнее слово, — писал Ньютон, не только физик, математик и астроном, но и автор теологических трактатов. — Небесный Владыка управляет всем миром как Властитель Вселенной. Мы удивляемся Ему по причине Его совершенства, почитаем Его и преклоняемся перед Ним по причине Его беспредельной власти. Из слепой физической необходимости, которая всегда и везде одинакова, не могло бы произойти никакого разнообразия, и все соответственное месту и времени разнообразие сотворённых предметов, что и составляет строй и жизнь вселенной, могло произойти только по мысли и воле Существа Самобытного, которое я называю Господь Бог». А вот о Писании: «Библия содержит в себе больше признаков достоверности, чем вся светская история. В своей жизни я познал два важных фактора: первое, что я великий грешник, и второе, что Иисус Христос в неизмеримом величии является моим Спасителем».

 

Если Коперник просто «сдвинул» Землю с места, то Иоганн Кеплер объяснил, как именно она и её соседи по Солнечной системе мчатся в пустоте. Этот уроженец швабского городка Вайль-дер-Штадт отказался от идеи идеальных круговых орбит, которая веками казалась незыблемой, и доказал, что планеты движутся по эллиптическим траекториям. Кеплер первым осознал, что движением планет управляет некая физическая сила, исходящая от Солнца, и математически связал скорость небесных тел с их удаленностью от светила. Он обнаружил, что планеты не просто движутся, а словно «дышат»: ускоряются вблизи Солнца и замедляются на дальних участках пути. Его три закона — это не скучные формулы, а настоящая «инструкция по сборке» Вселенной, которая позже позволила Исааку Ньютону вывести всемирный закон тяготения. Кроме того, Кеплер совершил прорыв в оптике, создав конструкцию телескопа, ставшую стандартом для астрономов на столетия вперед. Астроном верил, что Бог говорит с человечеством на языке геометрии, и своей работой он заложил фундамент современной физики и космонавтики.

 

«Я хотел быть служителем Бога и много трудился для того, чтобы стать им; и вот в конце концов я стал славить Бога моими работами по астрономии, — признавался другой великий астроном Иоганн Кеплер, мечтавший стать священником. — Я показал людям, которые будут читать эту книгу, славу Твоих дел; во всяком случае, в той мере, в какой мой ограниченный разум смог постичь нечто от Твоего безграничного величия».

Перед тем же величием благоговел и Ломоносов: одно название самой известной из его од «Вечернее размышление о Божием величестве по случаю великого северного сияния» говорит само за себя. Он же писал о важности гармонии между рациональным и мистическим знанием, чтобы ум не заходил за разум, чтобы тот и другой действовали сообща: «Создатель дал роду человеческому две книги. В одной показал Своё величество, а в другой — Свою волю. Первая — видимый сей мир, Им созданный. Вторая — Священное Писание».

О том, что наука и религия дополняют друг друга свидетельствует и открывший планету Уран немецкий астроном Вильгельм Гершель: «Чем больше раздвигается область науки, тем больше является доказательств существования Вечного Творческого и Всемогущего Разума». А самое убедительное доказательство бытия Бога, считал французский физик Анри Ампер, «это гармония средств, при помощи которой поддерживается порядок в универсуме, благодаря этому порядку живые существа находят в своём организме все необходимое для развития и размножения своих физических и духовных способностей».

 

Если кто-то и доказал, что небо открывается упорным, то это Уильям Гершель и его сестра Каролина. До того, как переписать карту космоса, Вильгельм был блестящим музыкантом: он служил органистом в Восьмиугольной капелле курортного Бата, где его виртуозная игра на органе собирала толпы прихожан и отдыхающих. Днем он дирижировал оркестром и сочинял симфонии, а по ночам превращал свой дом в мастерскую, где вместе с Каролиной вручную шлифовал зеркала для самых мощных телескопов своего времени.

13 марта 1781 года этот самодеятельный дуэт совершил невозможное: в садовый телескоп Уильям разглядел тусклый диск, который сначала принял за комету, но он оказался первой планетой, открытой со времен античности — Ураном. Это открытие в одночасье удвоило размеры известной Солнечной системы, превратив органиста в королевского астронома. Каролина же, начавшая путь как ассистентка брата, вскоре сама стала легендой, обнаружив восемь комет и став первой женщиной в истории, чья научная работа официально оплачивалась государством. Вместе они доказали, что музыка сфер — это не просто метафора, а точный математический расчет, доступный тем, кто умеет вглядываться в глубины небесного океана.

На могиле Уильяма Гершеля можно прочесть эпитафию, в которой он назван «сломавшим засовы небес».

 

Неверующий ученый, по Эйнштейну, это какое-то недоразумение: «Я не могу себе представить настоящего учёного, который не обладал бы глубокой верой. Это можно выразить и так: нельзя верить в безбожную науку».

«Безбожная наука» такой же оксюморон, как и «научный атеизм». Наука, напоминает один из создателей квантовой механики Макс Борн, «оставила вопрос о Боге совершенно открытым. Наука не имеет права судить об этом». Но если так, то кто же возвёл на неё напраслину? «Естественные науки и религию противопоставляют друг другу лишь люди, плохо образованные как в том, так и в другом», — пишет еще один нобелевский лауреат, на сей раз химик — француз Поль Сабатье. И ему вторит его немецкий коллега Юстус Либих: «Это все мнение дилетантов, которые из своих прогулок у пограничных областей естествознания выводят своё право разъяснять незнающей и легковерной публике, как это, собственно говоря, возникли мир и жизнь и сколь далеко зашёл человек в исследовании высших предметов. Не забывайте, что мы при всех наших знаниях и исследованиях остаёмся близорукими людьми, сила которых коренится в том, что мы имеем опору в высшем Существе».

Аналогичные цитаты можно приводить долго, но, хотя не все учёные — верующие, от этого нисколько не теряют ни религия, ни наука, между которыми, отмечает американский философ Хокинг, «в настоящее время нет никакой войны. Есть кое-какие учёные с горячими головами, которые хотели бы сдать религию в музей древностей. Такие явления нельзя считать типичными. В том, что существуют среди религиозных деятелей горячие головы, имеющие желание подавить науку или считающие, что это возможно, — я сомневаюсь».

 

Две хороших новости в один день

Астрономия, выделившись из астрологии, как из алхимии – химия, изучается в школе; каждый подросток знает сегодня о Солнечной системе больше, чем знало человечество до Коперника, Галилея, Кеплера, но стали ли мы счастливей от этого знания? «Наши космические корабли бороздят просторы Вселенной», что уже давно не вызывает ни ажиотажа, ни особого интереса: работа на орбите стала обыденностью. Но День космонавтики прочно вошел в наш календарь, и это больше, чем «профессиональный праздник» вроде «дня кулинара» или тех дней кого и чего попало, появившихся за последние десятилетья. И примечательно то, что он приходится на месяц нисан, как называется в еврейском календаре апрель, когда, по подсчетам историков Нового Завета, жены-мироносицы увидели в предрассветной тьме уже не охраняемую, распахнутую и пустую гробницу. Этот день после субботы и день, когда весь облетела другая, но тоже хорошая новость...  
Не от того ли Светлое Христово Воскресение снова и снова совпадает с ним чтобы преодолеть в человеческом сознании пропасть между Богочеловеком и че-ловеком? Христос-Спаситель и тот, чья улыбка заставила улыбнуться весь мир…
Человек сотворен по образу Божию, явленном в совершенстве в Боге-Сыне. По образу Иисуса Христа – предвечного Слова. А звезды – светильники на тверди небесной – всегда были символом вечности. Человек оторвался от Земли, вышел на ее орбиту – это можно сравнить с первым шагом младенца. Но «без Бога не до порога». Всем лучшим в себе человек обязан Создателю, Его промыслу. Не без Божьей помощи делаются и научные открытья, которые можно обратить как во благо, так и во зло. Полет Гагарина объединил весь мир в надежде на конечное преодоление зла, уже совершившееся раз и навсегда на Голгофе; Воскресение стало видимым знаком этой победы не только над злом, но и последним из зол – смертью. Выход в космос и выход Воскресшего из гробницы в саду Иосифа, вели-чие человека и величие Богочеловека, звезда Вифлеема и звезды, какие видит каждый из нас – между всем этим есть связь, да и всё со связано со всем. Пасха, приходящаяся на 12 апреля, – напоминание о единстве: религия и наука не должны замыкаться на себе самих, а, взаимодействуя друг с другом, вести к познанию Истины. Ко Христу. 
Неслучайно и то, что первым космонавтом стал наш соотечественник, после поставивший вопрос о восстановлении Храма Христа Спасителя – памятника русской славы, разрушенного сатанинской властью. Нет страны с более трагической судьбой, но именно она первой вывела человека на околоземную орбиту – к звездам, издревле указывавшим путь мореплавателям. Солнцам и светилам, движимым любовью и тысячелетьями напоминавшем о Творце. Не было времени, когда люди не поднимали бы к ним глаза, изумляясь вслед за псалмопевцем и тем же Ломоносовым этой богозданной красоте, этому несказанному величию мироздания. 
  
Открылась бездна, звезд полна,
Звездам числа нет, бездне дна.

Бездна, но полная звёзд; полная звёзд, но бездна – здесь целая философия, она же и поэзия – выраженная гармония между разумом и умом (сердцем). 
«Начало премудрости – страх Господень», но слово «страх» не передаёт всей гаммы чувств и мыслей, охватывающих нас в ту минуту, когда, как писал Тютчев,

Небесный свод, горящий славой звездной,
Таинственно глядит из глубины, – 
И мы плывём, пылающею бездной
Со всех сторон окружены. 
 

 

Константин Кравцов