Однажды Николай Васильевич Гоголь написал императору Николаю I необычное письмо. В тот 1847-й год писатель зимовал в Неаполе. Там его внезапно посетила захватывающая идея: хорошо было бы иметь такой документ, который открыл бы перед ним все страны Востока. Подобные бумаги – вещь небывалая, но разве русскому императору не подвластно все? Словом, Гоголь сам поверил, что тут нет ничего невозможного, и приступил к письму на августейшее имя: «Всемилостивейший государь! Не вознегодуйте, что дерзаю возмущать маловременный отдых ваш от многотрудных дел моей, может быть, неуместной, просьбой. (...) Я осмеливаюсь просить Ваше Императорское Величество о высочайшем повелении Вашем выдать мне пашпорт на полтора года, особенный и чрезвычайный, в котором бы великим именем Вашим склонялись все власти и начальства Востока к оказанью мне покровительства во всех тех местах, где буду проходить я. (...) Тайный, твердый голос говорит мне, что не останусь я в долгу перед Вами, мой царственный благодетель, великодушный спаситель уже было погибавших дней моих!»
Как ни странно, послание дошло до адресата, хоть и вызвало при дворе немалое удивление. Узнав о сути просьбы, государь повелел отправить ответ. Так Николай Васильевич Гоголь узнал, что «таковых чрезвычайных паспортов» не существует в природе и никто, ни одна живая душа, ничем подобным никогда не владела. Однако без помощи его не оставят, как и всегда. Тут нужно сказать, что это была не первая просьба к Государю, не первое письмо. Только раньше Гоголь просил денег и неизменно получал их. Вот и теперь высочайшим повелением ему был дарован беспошлинный заграничный паспорт на полтора года. А русским дипломатическим представителям в Константинополе и на всем Востоке разослали письма с указанием, что Его Величеству угодно, чтобы дворянину Гоголю оказывалось покровительство во время паломничества по Святой Земле. И уже на следующий, 1848 год, Николай Васильевич посетил Палестину и поклонился местам земной жизни Спасителя.
Вера Гоголя
Николай Васильевич Гоголь первую половину своей жизни был человеком светским и в это время написал практически все свои гениальные произведения. А после он пережил религиозный кризис, превратившись практически в фанатика. И после этого ничего стоящего больше уже не создал. Такое заблуждение возникло ещё при жизни писателя и до сих пор его часто воспринимают как непреложную истину. Критик Виссарион Белинский, негативно воспринявший перемену в настроениях Гоголя, высказал эту идею и пустил ее в народ. Но он ошибался. Гоголь всегда был верующим. Более того, писатель происходил из священнического рода и по отцовской, и по материнской линии. Вымоленный родителями, он по обету был назван в честь святителя Николая Чудотворца. Всю беременность мать пешком ходила к чудотворной иконе Угодника в Диканьку и просила, чтобы Бог, молитвами святителя сохранил жизнь ее ребенку, как она надеялась — сыну. Ведь до этого она родила двух мальчиков, которые сразу умерли. Итак, Гоголь всегда был верующим, но его вера, как и вера общества, в котором он воспитывался, отчасти носила народный характер. Богословские доктрины, устав, труды святых Отцов получали в нем специфическую трактовку. Иначе говоря, учение Церкви разъяснялось попросту, понятным языком, смешиваясь с фольклором и апокрифами.
Впоследствии, однако, Гоголь действительно пережил некий духовный кризис или, наоборот, преображение, которое заставило его пересмотреть свои взгляды. Побудило оставить привычные с детства представления и обратиться к первоисточникам — к трудам Иоанна Златоуста, Василия Великого, Григория Богослова и, особенно, Иоанна Лествичника. Событие это повлекло за собой перемены внешние: он перестал взбивать волосы на висках и надо лбом, отрастил их, превратившись в того Гоголя, который знаком нам по портретам; модные разноцветные камзолы, часто шитые им самим, сменились куда более скромными сюртуками.
Но еще более существенными стали внутренние перемены. Он сожалел, что с такой лёгкостью и охотой погружался в мистические страшные фантазии. Избавиться от них оказалось не так-то просто. «Становится жутко от плодов, которые мы, не думая, вырастили, от тех страшилищ, что подымаются из наших творений». И он стремился избавиться от созданных им «страшилищ». Уничтожить их уже не было возможности — его книги любили и читали по всей стране и даже за ее пределами, поэтому писатель пытался создать нечто куда более важное, ценное, что перекрыло бы по значимости предыдущие творения. Так появляются «Размышления о Божественной Литургии», «Выбранные места из переписки с друзьями» и некоторые другие, включая составленные им молитвы.
К непрестанным путешествиям Гоголя по миру добавляются паломничества не только по Святой Земле, но и по монастырям России. Особенно ему полюбилась Оптина пустынь. Три раза он приезжал в обитель и, надо полагать, бывал бы здесь снова, если бы не ранняя смерть.
«Мне нужно ежеминутно, говорю вам, быть мыслями выше житейского дрязгу и на всяком месте своего странствия быть в Оптинской пустыни», — пишет он иеромонаху Филарету. Иными словами, паломничества писателя стали не менее важными, чем смена творческих интересов, признаком перемен, происшедших с ним. Но есть ли однозначный ответ на вопрос: в чем заключалась причина духовных исканий? Никто не препятствует нам строить обоснованные предположения. И вот одно из них.
Церковь наша должна святиться в нас, а не в словах наших. Мы должны быть Церковь наша и нами же должны возвестить ее правду. Они говорят, что Церковь наша безжизненна. — Они сказали ложь, потому что Церковь наша есть жизнь; но ложь свою они вывели логически, вывели правильным выводом: мы трупы, а не Церковь наша, и по нас они назвали и Церковь нашу трупом. Как нам защищать нашу Церковь и какой ответ мы можем дать им, если они нам зададут такие вопросы: “А сделала ли ваша Церковь вас лучшими? Исполняет ли всяк у вас, как следует, свой долг?” Что мы тогда станем отвечать им, почувствовавши вдруг в душе и в совести своей, что шли все время мимо нашей Церкви и едва знаем ее даже и теперь? Владеем сокровищем, которому цены нет, и не только не заботимся о том, чтобы это почувствовать, но не знаем даже, где положили его. У хозяина спрашивают показать лучшую вещь в его доме, и сам хозяин не знает, где лежит она. Эта Церковь, которая, как целомудренная дева, сохранилась одна только от времен апостольских в непорочной первоначальной чистоте своей, эта Церковь, которая вся с своими глубокими догматами и малейшими обрядами наружными как бы снесена прямо с Неба для русского народа, которая одна в силах разрешить все узлы недоумения и вопросы наши, которая может произвести неслыханное чудо в виду всей Европы… И эту Церковь, созданную для жизни, мы до сих пор не ввели в нашу жизнь!
«Выбранные места из переписки с друзьями»
Крест гениальности
Существует мнение, что талант можно закопать в землю, а гений — нет. Но гениальность — это не только великий дар, а ещё и тяжёлый крест. Человек вынужден расплачиваться благополучием, спокойствием, счастьем за этот дар.
Был ли Гоголь гением? Безусловно. Тем не менее, каждая эпоха воспринимает и раскрывает творчество писателя по-своему. Современники видели в нем основателя «натуральной школы», показавшей жизнь как она есть. Однако к концу XIX — началу XX в. его уже воспринимали как предтечу символизма. Теперь произведения Николая Васильевича звучали совсем иначе. И ведь действительно, его книги заполнены условностями, развернутыми метафорами, символами. Михаил Булгаков, представитель магического реализма в России, считал Гоголя своим первейшим учителем. Советское время превратило писателя в сатирика, высмеивающего самые неприглядные стороны царизма. А в наши дни он нередко оказывается персонажем мемов и аниме. Гоголь — будто зеркало, в котором каждая эпоха видит то, что способна увидеть.
Но, главное, писатель ни в одну эпоху не терял той популярности, которая пришла к нему ещё при жизни. И до сих пор продолжаются споры о том, что хотел сказать писатель тем или иным своим произведением, особенно же поэмой «Мертвые души». Гоголь трудился над ней в течение 17 лет и считал смыслом своей жизни, высшей миссией. Именно с ней связано и духовное перерождение писателя, и периоды тяжёлых творческих и психических кризисов. Речь идёт об общем замысле поэмы, которая должна была состоять из трех частей. Юрий Михайлович Лотман, известный советский литературовед, утверждал, что основа художественного мира «Мертвых душ» связана с полным возрождением, воскресением человеческой личности (основу сюжета поэмы составляет архетипическая схема сотериологического мифа (мифа о Спасении), которая реализуется через комплекс «грехопадение — преображение»).
Доподлинно известно, что во второй части главный герой, и некоторые из второстепенных персонажей должны были столкнуться с испытаниями, которые привели бы их на путь исправления, духовного перерождения. В третьей части перед читателем предстал бы нравственный и духовный идеал. Иначе говоря, Гоголь замыслил создать эпопею, которая провела бы читателя вместе с героями от человека, отягощенного страстями, мертвого душой, через страдания и скорби к человеку духовному, возрожденному для вечной жизни. Но разве мог писатель рассказывать о том, что не прочувствовал и не пережил сам?
К тому же, он настолько глубоко погружался в собственные фантазии, что для него исчезла грань между реальностью и вымыслом. Он начинал твердо верить, что действительно был свидетелем тому, о чем слышал, участвовал в событиях, которые придумал.
Гоголю необходимо было прожить перемены, которые произойдут с героями «Мертвых душ». Погрузиться в атмосферу святой жизни. Самому стать тем нравственным идеалом, который он задумал описать. Без трудов отцов Церкви, без посещения монастырей и святых мест, без усердных молитв и общения с духовными людьми, это было бы невозможно. Особенно важными событиями в его новой жизни стали паломничества. В них он искал не только ответы на свои духовные вопросы, но и образы для своей Святой Руси, для третьей части поэмы. В них он получал духовную помощь и поддержку в том непростом деле, которое задумал.
«Боже, соделай безопасным путь его…»
В течение шести лет готовился Николай Васильевич к путешествию в Палестину. За эти годы он пережил множество волнений, которые доставляло ему прежде всего богатое воображение. Ясно представил все события своего будущего паломничества в мельчайших деталях, а после обсудил с друзьями, знакомыми и даже с императором, что видно из письма, приведенного выше.
Однако, когда задуманное все же исполнилось, и Гоголь прибыл в Святую Землю, он испытал почти разочарование. Реальность оказалась не такой яркой, а может, у него просто не осталось сил переживать все наяву.
Итак, готовиться к паломничеству писатель начал в 1842 году. Он пришел взять благословение у преосвященного Иннокентия, епископа Харьковского на путешествие в Италию, куда собирался в ближайшее время, а получил ещё и на посещение Святого Града. К данному ему послушанию он подошёл серьезно. Просил, почти требовал, молитв о себе «всех в России» и сам обещал молиться за всех у Гроба Господня. Составил текст молитвы и разослал ее многим знакомым, включая священников, которым следовало включить ее в молебны: «Боже, соделай безопасным путь его, пребывание во Святой земле благодатным, а возврат на родину счастливым и благополучным! Преклони сердца людей к доставлению ему покровительства (повсюду, где будет проходить он); восстанови тишину морей и укроти бурное дыхание ветров!».
Путешествие мое хотел бы я совершить как добрый христианин. И потому испрашиваю здесь прощения у всех моих соотечественников во всем, чем не случилось мне оскорбить их. Знаю, что моими необдуманными и незрелыми сочинениями нанес я огорченье многим, а других даже вооружил против себя, вообще во многих произвел неудовольствие. В оправдание могу сказать только то, что намеренье мое было доброе и что я никого не хотел ни огорчать, ни вооружать против себя, но одно мое собственное неразумие, одна моя поспешность и торопливость были причиной тому, что сочинения мои предстали в таком несовершенном виде и почти всех привели в заблуждение насчет их настоящего смысла; за все же, что ни встречается в них умышленно-оскорбляющего, прошу простить меня с тем великодушием, с каким только одна русская душа прощать способна. Прошу прощенья также у всех тех, с которыми на долгое или на короткое время случилось мне встретиться на дороге жизни. Знаю, что мне случалось многим наносить неприятности, иным, быть может, и умышленно...
В заключение прошу всех в России помолиться обо мне, начиная от святителей, которых уже вся жизнь есть одна молитва. Прошу молитвы как у тех, которые смиренно не веруют в силу молитв своих, так и у тех, которые не веруют вовсе в молитву и даже не считают ее нужною: но как бы ни была бессильна и черства их молитва, я прошу помолиться обо мне этой самой бессильной и черствой их молитвой. Я же у Гроба Господнего буду молиться о всех моих соотечественниках, не исключая из них ни единого; моя молитва будет так же бессильна и черства, если святая небесная милость не превратит ее в то, чем должна быть наша молитва.
«Выбранные места из переписки с друзьями»
Наконец, в начале 1848 года из Италии через Мальту, Корфу и Смирну Гоголь отправился в Иерусалим. Известно, что на острове Корфу он стал свидетелем чуда. Святитель Спиридон повернулся в своей раке спиной к англичанину, который высмеивал поклонение мощам и пытался объяснить происходящее трюками монахов. Однако даже и об этом событии до нас дошли противоречивые сведения — одним он рассказывал, что сам был свидетелем происшедшего, другим, что лишь слышал рассказы об этом, а само чудо произошло незадолго до его приезда. Как бы там ни было, случившееся произвело на него ошеломляющее впечатление. Чего-то подобного он ожидал и от пребывания своего на Святой Земле. Но тут вышло иначе.
«Ещё никогда не был я так мало доволен состояньем сердца своего, только разве что больше увидел черствость свою и своё себялюбье».
И все же в письме Жуковскому Гоголь пишет о том, что польза для него была большая. Он радуется, что удостоился провести ночь у Гроба Спасителя и причаститься на следующий день. Признается в собственной чёрствости. Сокрушается, что не заметил в душе больших перемен, хотя предвосхищал и готовился к ним. Он, очевидно, требует от себя практически невозможного: «... Я не стал лучшим, тогда как всё земное должно бы во мне сгореть и остаться одно небесное». Иначе говоря, он ожидал умереть для греха и всего земного и родиться для вечности.
Иерусалимское паломничество принесло Гоголю не восторженное ликование, а глубокое сокрушение о собственном несовершенстве. Поняв, что внешнее перемещение к святыням Востока без глубокого внутреннего руководства не способно вмиг исцелить его мятущуюся душу, Николай Васильевич обратил свой взор на отеческие обители. Именно на родной земле, в тихом сосновом бору Калужской губернии, ему суждено было обрести то просимое духовное преображение, которое он безуспешно искал в заморских краях.
Благословенная Оптина
Впервые Введенский мужской монастырь Гоголь посетил по совету своих близких друзей — семейства Киреевских. Философ Иван Васильевич Киреевский, его брат Пётр и особенно супруга Ивана давно были духовными чадами старца Макария (Наталья Петровна — с 1836 года). Наблюдая за духовными поисками Гоголя, они убедили его, что кроме собственных размышлений и изучения трудов святых отцов, в вопросах веры необходим опытный наставник. И именно в Оптиной пустыни среди старцев можно найти такого духовника, который не даст сбиться с истинного пути и запутаться в собственных суждениях. Их доводы показались Гоголю убедительными, а рассказы о монастыре заинтересовали настолько, что он твердо решил посетить святое место.
В июне 1850 года он отправился в Малороссию, дабы навестить болеющую мать, а по дороге заехал в Оптину. Действительно, здесь он нашел все, что так долго искал. И сам монастырь, с его укладом и богослужениями, и общение с монахами, и даже простые люди, душевные, открытые и доброжелательные именно оттого, что рядом с ними святая обитель, успокоили мятущуюся душу писателя. Он ощутил вдруг то, чего не смог почувствовать на Святой Земле — духовное преображение: «вошел я к старцу одним, а вышел другим».
Отдохнув душой и воспрянув духом, Гоголь продолжил свой путь, а ровно через год вернулся сюда снова. Состояние его души было в тот момент таково, что ему необходимы были люди, готовые взять на себя ответственность за его жизнь и творчество; готовые ходатайствовать за него перед Богом: «Просите вашего достойного настоятеля, просите всю братию, просите всех, кто у вас усерднее молится и любит молиться, просите молитв обо мне. Путь мой труден; дело мое такого рода, что без ежеминутной, без ежечасной и без явной помощи Божией не может двинуться мое перо, и силы мои не только ничтожны, но их нет без освеженья свыше».
Между тем работа над вторым томом не ладилась. Он пишет без труда, но не приходит к желаемому результату. В своих воспоминаниях писатель Сергей Тимофеевич Аксаков, хороший друг Гоголя, рассказывает, как Николай Васильевич читал им рукопись второго тома «Мертвых душ». Чтение прошло с огромным успехом и все они, вся их многочисленная семья, от души смеялись, слушая о похождениях героев.
Но ведь писатель задумывал не комедию и совсем не такой реакции от слушателей ожидал. Его произведение не должно было веселить, оно должно было настраивать на возвышенный лад. Это ли не крушение всех замыслов?
Гоголь посетил Оптину снова в сентябре 1851 года. В тот момент он был полон мрачных предчувствий, душа его находилась в смятении и любая, даже самая простая жизненная задача, казалась ему неразрешимой. Он бросается в монастырь в надежде, что тревоги его утихнут, он снова обретает почву под ногами, получит ясные ответы на мучительные вопросы о своей жизни, о своей высокой миссии.
Надеждам его не суждено сбыться. Утешения он не получил. Писатель просит совета у преподобного Макария Оптинского, выслушивает ответ, но сомнения охватывают его, и он снова идёт к старцу в надежде, что тот одним словом своим разрубит тугой узел его колебаний и страхов. Когда он приходит в четвертый раз, отец Макарий отказывается давать снова один и тот же совет. На Гоголя его отстранённость ложится невыносимым разочарованием.
Свидетелей их беседы не было, но сестра после говорила, что Николай Васильевич хотел будто остаться в монастыре. Сам Гоголь упоминал, что не мог решиться, куда ему теперь лучше отправиться: на свадьбу ли к сестре в Малороссию, вернуться ли в Москву или поехать в Крым, чтобы поправить здоровье. Самостоятельно решение принять он не мог, но не получается у него и выполнить благословение преподобного Макария. Он чувствует, что зашёл в тупик и выхода нет. Его душевное состояние в тот момент таково, что даже незначительное событие воспринимается им как величайшая трагедия. Он уезжает в Москву.
Идея, которую Гоголь пытался вложить в поэму «Мертвые души» оказалась столь неподъёмной, что он не смог ее вынести. А потом и вовсе сломался под тяжестью замысла духовного преображения всей страны. Спустя пять месяцев, в феврале 1852 года, Гоголь сжёг рукопись второго тома, которую считал делом своей жизни. Это событие стало большим потрясением для всего окружения писателя, но ещё большим потрясением оно стало для него самого. Он заболел и слег. Его пытались лечить, причем самым странным и мучительным образом. Например, к лицу приставляли пиявки, обливали ледяной водой, а после сажали в горячую ванну, обкладывали горячим хлебом, пускали кровь и кормили насильно, поскольку сам больной есть ничего не мог, давали лекарство на основе ртути.
21 февраля в восьмом часу утра Гоголь умер. Всего девять дней прошло с того момента, как он уничтожил в огне дело всей своей жизни, как он сам считал. Один из врачей, наблюдавших его во время болезни, записал: «лицо умершего выражало не страдание, а спокойствие, ясную мысль, унесенную с собою за гроб». Видимо, в тот момент он пришел, наконец, к тому, к чему стремился ещё во время паломничества по Святой Земле: все земное в нем сгорело и осталось одно Небесное.
Я застал его с молитвенником в руках, говорил ему, что он напрасно напрягает умственные силы на молитву, что такая молитва требует сил телесных, что для больного довольно призывания имени Иисуса Христа. Но видно было, что весь он погружен был в молитву, готовясь торжественно к переходу в вечность. Семен говорил мне, что он ест очень мало, отказывается от всякой пищи и не принимает бульону. Я убеждал его именем всех его любящих принять пищу, которая могла бы подкрепить его. Я говорил ему, что пост – есть великая продолжительная наука, что нам невозможно от обыкновенной сытной пищи вдруг переходить к воздержанию великих подвижников Церкви; что покушения — самоубийство» <…> В тот самый день, как приобщился он Святых Тайн, я был у него и со слезами, на коленях, молил его о том, но он как будто оскорбился такою просьбою; уверял меня, что ест весьма довольно.
Степан Шевырев
Примерный образец благочестия
Оптина пустынь — это место, которое хранит живую память о Гоголе не только как о писателе, но и как о человеке, ищущем правды Божией. С первого посещения писателем монастыря и до сегодняшнего дня монахи молятся о нем ежедневно, кроме тех лет, когда обитель была разрушена.
И ещё тут важно отметить, что не только Оптина пустынь сыграла большую роль в жизни Гоголя, но и Гоголь оказал определенное влияние на насельников монастыря. В первую очередь, Николай Васильевич показался им человеком праведной жизни и образцовым христианином, который молился за богослужениями «весьма усердно и с сердечным умилением». Летописец обители, иеромонах Евфимий (Трунов), фиксировал в своих записях каждое посещение им монастыря, добавляя при этом, что Гоголь «оставил в памяти нашей обители примерный образец благочестия». А рассказывая о его смерти, характеризует как известнейшего писателя и «сей Оптинской обители благотворителя».
Страстная седмица. Худ. М.В. Нестеров. 1933. ЦАК МДА.
Преподобный Варсонофий Оптинский, отвечая на вопросы о Гоголе, говорил, кроме прочего, что он «умер истинным христианином», а перелом в его взглядах произошел после встречи с преподобным Макарием.
И действительно, каждый раз приезжая в обитель, писатель подолгу общался с преподобным Макарием и наедине и при свидетелях. Но ещё до их встречи старец прочёл «Выбранные места из переписки с друзьями» и оставил развернутый комментарий на эту книгу, озаглавив его «Сие лишь исповедь сочинителя». В нем преподобный указывает на то, что писатель в вопросах веры руководствуется в большей степени эмоциями. Но такой фундамент не удержит здания подлинной духовной жизни: «можно сказать, что он издает из себя и свет, и тьму. Религиозные его понятия не определены, движутся по направлению сердечного, неясного, безотчетного, душевного, а не духовного». И в то же время старец понимал значение Гоголя для русской литературы и культуры и высоко ценил его. Он даже попросил писателя создать книгу для детей и подростков, которая бы в нравственном и патриотическом ключе рассказывала о географии России. «Нам нужно живое, а не мёртвое изображенье России, та существенная, говорящая её география, начертанная сильным, живым слогом, которая поставила бы русского лицом к России ещё в то первоначальное время его жизни, когда он отдаётся во власть гувернёров-иностранцев...».
Замысел этот так и не был выполнен Гоголем, но необходимость в подобной книге не исчезла до сих пор.
Пример духовных исканий Гоголя доказывает, что путь к Богу и к пониманию своей Родины лежит через глубокое внутреннее делание. Современное паломничество — это и есть живой мост к той подлинной, Святой Руси, которая открывается каждому, кто готов, подобно великому писателю, искать в путешествии не внешних восторгов, а преображения собственного сердца
Серафима Трухачёва
