«Доброта небесе, слава звезд, красота светящися на высоких Господних»

Космос в изобразительном искусстве прежних веков показан прежде всего в виде небесной сферы, светил, планет, созвездий – в первую очередь зодиакальных. Изображения планет и знаков зодиака встречаются у древнерусских мастеров нечасто. Однако зодиак присутствуют уже в «Изборнике Святослава», созданном в 1073 году.

 

 

Здесь же, в календарной части рукописи, говорится о двух светилах – Солнце и Луне – и пяти планетах. Текст, сопровождающий миниатюру с изображением созвездий, – это календарная система прп. Иоанна Дамаскина, которому принадлежит трактат «Точное изложение православной веры», созданный в середине VIII века. Во второй книге трактата, в седьмой главе «О свете, огне, светилах, как о солнце, так о луне, так и звездах» содержатся сведения о планетах и знаках зодиака, с соответствием этих знаков месяцам года. Св. Иоанн использует более ранние тексты, восходящие к поздней античности, но переводит их в христианскую сферу. Он пишет о семи планетах, каждая из которых движется по своему небу, совершая непрестанный бег. Главная смысловая опора этой части трактата – Первая глава Книги Бытия, когда на четвертый день Творения были созданы светила и звезды: «И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной [для освещения земли и] для отделения дня от ночи, и для знамений, и времен, и дней, и годов; и да будут они светильниками на тверди небесной, чтобы светить на землю. И стало так. И создал Бог два светила великие: светило большее, для управления днем, и светило меньшее, для управления ночью, и звезды» (Быт.1:14–16).

В древнерусских иконах и росписях храмов часто изображали личины Солнца и Луны, например, по сторонам Распятия Христова. Древнейшее изображение их, созданное на рубеже XII–XIII столетий, присутствует в композиции «Поклонение Кресту» на обороте иконы «Спас Нерукотворный» из собрания Государственной Третьяковской галереи. Солнце и Луна здесь представлены как олицетворения светил, в виде профильных ликов в медальонах – традиция, восходящая к античности. Изображения знаков зодиака и планет в древнерусской иконописи широкого распространения не получили.

 

 

Новые веяния, возникающие в церковном искусстве второй половины XVII века, сказались и на распространении образа космоса в иконописи. Так, на иконе из собрания Русского музея «Отче наш», созданной в 1668–1669 годах мастером круга Гурия Никитина, в заключительном клейме представлен образ Вселенной, соответствующий словам молитвы: «Яко Твое есть Царство, и сила, и слава, Отца, и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков». Образ созданного Творцом космоса соответствует западноевропейской традиции: сфера, как бы опоясанная зодиакальным кругом, с линиями, обозначающими орбиты планет.

 

 

Эта деталь в иконе перекликается с изображением сферы на гравюре из Библии Пискатора, широко востребованной в России со второй половины XVII столетия. Гравюра также иллюстрирует «Отче наш», под образом сферы, окруженной ангелами и святыми, содержится заключительные слова молитвы: «Quoniam Tuum est regnum et potentia et gloria in saecula amen».

 

 

Особенно примечательны две иконы Богоматери «Всех скорбящих радость», созданные уже в петровское время, в первой четверти XVIII столетия. Пожалуй, здесь присутствует самый яркий образ космоса, какой встречается в русской иконописи. На иконе «Всех скорбящих Радость» 1707 г., написанной мастером Оружейной палаты Алексеем Квашниным из собрания Государственной Третьяковской галереи представлена геоцентрическая система мира с одиннадцатью «кругами» – четырьмя небесами и семью планетами; все они подписаны. Перечислим «небеса»: «небо звездное», «небо пространное», «небо превышное, «небо перводвижимое» и, превыше всего во Вселенной, — «небо емпирийское», на котором располагается престол Творца. Планеты носят названия, распространенные в Древней Руси, принявшей через Византию имена греческих божеств: Луна, Ермий (Меркурий), Афродита (Венера), Солнце, Арей (Марс), Дий (Юпитер), Крон (Сатурн). Фон иконы заполняют тексты, уподобленные крепким лучам, сходящим с небес и восходящим к Богоматери с мольбами страждущих.

 

 

Та же схема строения Вселенной присутствует на иконе из собрания Исторического музея, датированной первой четвертью XVIII столетия. Изменены только архитектурные мотивы и соотношение небесных сфер и фона. Сферы планет и небес стали более яркими за счет усиления синих тонов и особенностей трактовки, благодаря которой они кажутся выпуклыми, а зодиакальные созвездия стали разноцветными.

 

 

На обеих иконах в сфере «неба звездного» помещен зодиакальный круг, который открывает знак Овена. Круг неполон, поместились только шесть созвездий: Овен, Телец, Рак, Лев и Дева. Созвездия Овена и Девы особенно важны с точки зрения христианской символики космоса: Овен–агнец — уподобляется Христу, Дева — непорочной Деве Марии. В западноевропейском искусстве эти уподобления распространены со времен Средневековья. Но явились ли такие образы и сопоставления в русскую иконопись напрямую из западной традиции? Ответить на этот вопрос помогают книги проповедей ведущих проповедников, которые полюбились читателям в России, начиная с середины XVII до второй половины XIX века.

 

 

Титульный лист книги архиепископа черниговского Лазаря (Барановича) «Трубы на дни нарочитыя праздников…» 1674 года содержит удивительную аллегорическую композицию, где вместе с названием и указанием времени выхода из печати типографии Киево-Печерской лавры объединены образы множества святых и знаков зодиака. Эта сложная аллегория требует внимательного рассмотрения. Она представляет систему особого сочетания образов святых и знаков космоса, означающих единство Вселенной, созданной по замыслу Творца и организованной в стройные, стабильные циклы — это символы четырех ветров (в виде четырех личин в углах листа), двух светил (Богоматерь показана на полумесяце, «облеченная в солнце») и двенадцати знаков зодиака. Все знаки зодиака здесь помещены над образами прославляемых святых, сгруппированных в десяти знаках — попарно, а в двух — по трое. Так двенадцать знаков сочетаются с двадцатью шестью особо прославляемыми святыми. Зодиакальный цикл здесь представлен не последовательно, а в соответствии с необходимостью отнесения того или иного знака к определенным святым. Святые как бы обрамляют помещенное в центр листа изображение книги с ее названием. Они производят впечатление сияющего драгоценного убора: погрудные изображения окружены лучами сияния и помещены в подобия округлых золотых дробниц с дорогими камнями. Так традиционно украшали оклады икон.

 

Лазарь (Баранович) — это настоящий титан малороссийского барокко XVII века. Он был человеком невероятного масштаба: архиерей, ученый, поэт, проповедник и тонкий политик, который умудрялся сохранять авторитет в эпоху кровавой «Руины», когда гетманы и союзы менялись по несколько раз в год. Вл. Лазарь был ректором Киево-Могилянской коллегии. Он воспитал целое поколение интеллектуалов, включая будущего учителя царских детей Симеона Полоцкого. Его называли «столпом православия», но при этом он был открыт европейской культуре и прекрасно владел латынью и польским. Переехав в Чернигов, он открыл там типографию, превратив его в мощнейший культурный центр, соперничающий с Киевом. Его сборники проповедей и стихи — это классика барокко. Он обожал сложные метафоры и игру смыслов. Баранович был местоблюстителем Киевской митрополии и играл ключевую роль в переговорах между Гетманщиной и Москвой.

 

Титульный лист сочинения преосвященного Лазаря — яркий образец синтеза необходимого духовного смысла и художественного решения. Возможно, он призван выполнять и еще одну функцию: разгонять темные суеверия (пристрастие к астрологическим прогнозам) и демонстрировать истинный духовный смысл космических знаков. С этой мыслью перекликается то, что знаки зодиака в гравюре весьма плотно окружены образами святых, как бы подчинены им, и осенены образом Богоматери, стоящей на полумесяце, с венцом из двенадцати звезд над головой.

 

С гравюрой титульного листа связаны и тексты проповедей. Так, если гравер изобразил Богоматерь на полумесяце как бы осеняющей книгу, то в «Слове первом на Рождество Богородицы» находим строки, которые могут служить частью истолкования этого образа: «В новоявльшейся луне видим лунныя роги. Сими она бодет враги: от Тебе Пречистая Дева, избодем враги наша рогами луны твоея…»[1]. В «Слове втором на Покров Пресвятыя Богородицы» видим истолкование знака Скорпиона (месяц октябрь), уподобленного змею-искусителю: «В Октоврии Солнце в Скорпии, сей воздухом мутит, и время болезненно творит. Егда Богородица на воздусе, наступает на Скорпию, наступает на Аспида… и не сквернит воздуха»[2]. Так обозначена победа над злотворным знаком и его подчинение высшим Божественным силам (толкование на 3 главу Книги Бытия, стих 15, где говорится о вражде со змием и поражением его «семенем Жены», то есть грядущим Христом). В «Слове седьмом на Рождество Христово» венец над головой Марии, облеченной в солнце, уподоблен двенадцати знакам зодиака, в соответствии с Откровением Иоанна Богослова (12:1): «О дванадесяти звезд на главе Марии, о Дванадесяти Месяцех знамение имейте…»[3]. Образ Богоматери представляется в центре космоса, в сиянии светил. Эти строки можно сравнить с иконами Богоматери «Всех скорбящих Радость», о которых мы говорили выше: фигура Девы Марии перед престолом Всевышнего показана над зодиакальным кругом, планетами и сферами трех небес.

 

Для Лазаря (Барановича) и мыслителей его круга небо не было «пустым местом» — они считали его великой книгой Бога, где каждое созвездие служило иллюстрацией к священному тексту. В его проповедях знаки зодиака используются как сложная богословская метафора. Баранович не видел противоречия между Православием и зодиаком, потому что он полностью переосмыслил астрономию (и астрологию, которую тогда еще не вполне отделяли от астрономии) в христианском ключе. Для него зодиакальный круг был образом годового цикла церковных праздников. Каждый «знак» он связывал с определенным святым или событием. В центре мироздания у Лазаря всегда стоял Христос. Если солнце проходит через 12 созвездий, то Христос «проходит» через жизни 12 апостолов. Зодиак для него — это не силы, управляющие судьбой, а «декорации», подчеркивающие величие Творца. Он мог сравнить Деву (Virgo) с Богородицей, а Льва (Leo) с Христом — «Львом из колена Иудина». Это была своего рода «христианская астрономия». При этом черниговский архиепископ решительно отвергал веру в то, что звезды определяют волю человека или предсказывают будущее. Для него это была эмблематика. Он использовал понятные образованному человеку того времени образы, чтобы сделать проповедь ярче и нагляднее. Это было интеллектуальное упражнение, а не сеанс гадания.

 

Подобное сравнение венца Богоматери с двенадцатью созвездиями встречается в книгах проповедей и раньше. Приведем в качестве примера вторую проповедь «На Успение Пресвятой Богородицы» из «Ключа разумения» ректора Киево-Могилянской академии Иоанникия (Галятовского), вышедшего в типографии Киево-Печерской лавры в 1659 году. В ярком слове проповедника небеса освещены двенадцатью звездами венца «Жены, облеченной в солнце». С этими звездами сравниваются двенадцать апостолов, Церковь украшена ими, как драгоценной короной[4]. Иоанникий перечисляет двенадцать звезд и созвездий, как бы выстраивая новое духовное небо, где каждый светоч — свидетельство славы и добродетелей девы Марии: «Фосфорус — денница», «Гесперус, зоря вечерняя», «Арктос, воз небесный», «Орыон, коса», «Офиухус, ужа держачий (Змееборец. – Ю.З.), «Модус Целестис — Узол небесный», «Комета», «Спека, колос», «Лера, Лютня», «Амалтея», «Кассиопея», «Андромеда». «Офиухус» — созвездие Змееборца — истолковывается как параллель образу Пречистой Девы, наступающей на змея[5].

 

 

Во второй проповеди «На Благовещение Пресвятой Богородицы». проповедник перечисляет небеса и планеты: на первом, низшем, небе — месяц, на втором — планета «Меркуриуш», затем «Венус», «Солнце», «Марс», «Юпитер», «Сатурнус». Восьмое небо названо твердью, девятое — хрустальное, десятое — перводвижимое, одиннадцатое наивысшее небо — эмпирейское, где утвержден Божий престол[6]. Этот образ небес и планет ближе всего схеме, присутствующей в двух иконах «Всех скорбящих Радость». Нельзя утверждать, что иконография выведена из этого или подобного духовного текста, однако нельзя и отрицать, что они вполне соответствуют друг другу по смыслу. В проповеди на Благовещение Галятовский называет «небесные милости» Девы Марии. Она «малых делает великими», побуждает творить добрые дела. Богоматерь несет дары Святого Духа, называемые звездами, которые светят на души людские[7]. Каждая милость и добродетель Богоматери отмечена своей планетой или небесной сферой. Небо перводвижимое, которое движется и вращает остальные движимые сферы, уподоблено первому поклону Марии новорожденному Младенцу. Небо эмпирейское же — сама Дева Мария, в утробе которой «Христос царь всего света учинил себе Небо Емперейское»[8].

Образ космоса, яркий, динамичный, содержится и в проповедях наместника Киево-Печерского монастыря Антония (Радивиловского) из его книги «Огородок Марии Богородицы», изданной в 1676 году. Планеты, созвездия и небеса могут быть отнесены и к Иисусу Христу, как в проповеди на Вознесение, где Он возносится к престолу Отца. Космос представлен, по мере восхождения Сына, преобразующимся из древнего и «еще неверного», языческого, в новый, спасенный и осененный Божественной милостью[9]. Духовный импульс, содержащийся в этом тексте, не только пронизывает весь строй Вселенной с планетами и небесами, но и обозначает иерархию понятий, усиливает контраст между низшим, не освященным еще языческим космосом и яркой динамикой, сиянием Божества. В триумфе Вознесения Христос словно пронизывает Вселенную новой, священной, жизнью, которую можно уподобить стремительно взлетающему к престолу Отца лучу неугасаемой славы.

 

 

Картина космоса, представленная Антонием в этой проповеди, является мощной и стройной системой, основанной на числовых и символических соответствиях. Взойдя на высшее «Небо Емпирийское», Христос, вознесенный над «всеми иерархиями Ангельскими», получает третий триумфальный венец, которому предшествуют венцы Рождества и Воскресения. Так обозначается вселенский триумф Троицы, по Вознесении Христовом собравшейся воедино. Присутствует в проповеди и счет планет и небес, сквозь их орбиты возносится Спаситель. Он взлетает ввысь как нетленный духовный чистый луч и коронуется на эмпирейском небе в пении девяти ангельских хоров.

Христос возвышает и очищает сферу каждой планеты, проходя сквозь нее. В христианской символике традиционно уподобление Христа светилу, в соответствии со словами из Евангелия от Иоанна: «Я свет миру» (8:12). Но в обновленном космосе Христос, вступая «на небо… Солнца», слышит слова Отца, возносящие Его свет выше солнечного, поскольку Солнце подвержено затмениям и меркнет на западе, при закате, а лучи славы Сына не гаснут и не затмеваются[10].

 

Антоний (Радивиловский) — один из самых утонченных и эрудированных проповедников в истории русского Православия эпохи барокко. Его жизнь — это путь истинного книжника, для которого слово было главным инструментом преображения мира.

О ранних годах Антония известно немного: он родился в первой половине XVII века, вероятно, в Киеве или на Волыни. Образование получил в Киево-Могилянской коллегии, где впитал лучшие традиции европейской и византийской учености.

Большая часть его жизни связана с Киевом, где он был игуменом Николаевского Пустынного монастыря. Его талант заметил архиепископ Лазарь (Баранович) и привлек его к работе в Чернигове. Радивиловский стал душой того интеллектуального кружка, который превратил Чернигов в культурную столицу. Умер он в 1688 году, оставив после себя два монументальных сборника проповедей, которые переписывались и переиздавались десятилетиями. Его главные труды — «Огородок Марии Богородицы» (1676) и «Венец Христов» (1688) — построены по законам барочного искусства эмблемы. Само название «Огородок» (Сад) отсылает к библейским образам, но Радивиловский наполняет этот сад диковинными цветами из античной литературы, естествознания и истории. В своих поучениях он опирался не только на Писание, но и на труды Аристотеля, Плутарха, Сенеки. Антоний обладал редким даром объяснять сложные догматы через наглядные примеры. Он мог описывать свойства камней, повадки экзотических птиц или устройство механических часов, чтобы на этих примерах показать устройство человеческой души или законы божественного промысла.

 

Одна из наиболее ярких тем проповедей Радивиловского — отражение связи Богородицы со Христом в сферах, планетах и звездах. Не забыты и другие небесные явления. Во второй проповеди на Рождество Девы Марии Антоний уподобляет Богоматерь ярко сияющей радуге, превосходящей и солнце, и месяц, и звезды. Проповедник объясняет, что изображает здесь радугу как символ, или знамение, — знак доброты и милосердия[11]. Прославляя Богородицу как прекрасную радугу, проповедник использует еще один образ – зодиакальное созвездие Девы. Однако добродетели Богоматери и ее красота превосходят звезды[12].

Приведенные строки проповедей второй половины XVII столетия находят зримое соответствие в сложных иконографиях второй половины XVII – начала XVIII в., представляющих строй Божественного космоса. Наиболее близки им уже упомянутые выше иконы Богоматери «Всех скорбящих Радость». Более ранний образец — икона 1707 г. кисти Алексея Квашнина — демонстрирует крепко, энергично вписанный текст прославления Богородицы, лучевидный, пронизывающий все небесные сферы. Он сходит на землю вместе с ангелами и исходит от земли в молениях страждущих, в сочетании со свитками песнопений, которые держат в руках ангелы.

 

 

Важно отметить, что, истолковывая образы планет и знаков зодиака, все проповедники одновременно обличают предсказателей-астрологов, основывая свои слова на текстах Священного Писания. Как и у прп. Иоанна Дамаскина в трактате «Точное изложение православной веры», в книгах проповедей присутствует обращение к теме календаря. Однако задача у проповедников XVII века другая: каждое время года или же месяц, осененный тем или иным знаком зодиака, истолковываются символически, образуют яркую духовную аллегорию. Чаще всего такое истолкование содержит благопожелание и указывает на путь к спасению души. Например, у Лазаря (Барановича) в книге «Трубы на дни нарочитыя праздников» седьмая проповедь на Рождество Христово представляет знак Водолея в связи с ветхозаветным образом Гедеонова руна, уподобляя грешные души «земле безводной»; Христос, воплотившись, спасает их, подобно дождю, сошедшему с небес на руно[13]. Далее следует отсылка к 50-му Псалму: «Излияхся яко вода: омыеши мя и паче снега убелюся». Так в текст проповеди привнесена мольба об очищении души и избавлении от грехов.

Архиепископ Лазарь предлагает богословское истолкование созвездия Близнецов в «Слове на перенесение Мощей святых страстотерпец Бориса и Глеба». Он показывает святых братьев как высшее отражение зодиакального знака: «Что в зодии на небеси Близнецы, то в небе церковном два брата, Борис и Глеб …»[14]. Это значение содержится и в «Слове на убиение святых страстотерпцев Бориса и Глеба»: созвездие меркнет по сравнению с сиянием святости двух братьев. Здесь же, в противопоставление астрологическим прогнозам, дано истолкование созвездия как помощь святых, преобладающая сила их покровительства: «Егда Близнеци на небеси с Солнцем, тогда действенная сила Солнца двоится: овогда бо сухо и тепло бывает, овогда же мокро и зимно… Сугубо действенни сии Близнеци наши, Борис и Глеб, сущи… на Небеси с Истинным Солнцем… молитвами их святыми за нами к Богу»[15].

Иконы, о которых мы говорили в начале, как и книги проповедей второй половины XVII века, наделены чертами яркого, динамичного, насыщенного символами и аллегориями барокко. Подобные особенности, как и трактовка небесных сфер и созвездий, характерны и для западноевропейской традиции и более раннего, и того же самого периода времени. Здесь нужно сказать, что образы зодиакальных созвездий и планет встречаются в европейском искусстве намного чаще, они украшают и дворцы, и порталы средневековых храмов, и витражи. Присутствуют эти образы и в поствизантийском искусстве. Однако более полное понимание смысла такого иносказания, где и Творец, и Христос, и Богоматерь прославлены в отражении знаков небес, созвездий и планетных орбит, дают духовные тексты, широко востребованные в России с середины XVII до второй половины XIX столетия[16].

 

Юлия Николаевна Звездина

кандидат искусствоведения,

доцент кафедры истории и теории

христианского искусства ПСТГУ