Паломничество, длинною в жизнь

Есть люди, чья жизнь напоминает увлекательное путешествие, а у некоторых она превращается в настоящее паломничество — путь духовного преображения. Такое паломничество замечательного русского мыслителя, дипломата, литератора и публициста Константина Николаевича Леонтьева (1831–1891) началось с поездки на Святую гору Афон и завершилось восхождением на Афон духовный — принятием монашества от святого старца преподобного Амвросия Оптинского.

Константин Николаевич Леонтьев (в монашестве Климент) — человек удивительной судьбы, выдающихся дарований ума и души, великих духовных плодов. Его без преувеличения можно назвать самым близким к Церкви среди великих деятелей русской культуры. Леонтьев не просто с симпатией относился к Православию и черпал идеи в Священном Писании и у Святых Отцов, как делали многие до и после него (А. С. Хомяков, Н. В. Гоголь, Ф. М. Достоевский и др.), но подчинил Христу и церкви свою жизнь, весь свой гениальный ум, всю свою сильную, в высшей степени незаурядную личность. Обратившись к Православию уже в зрелом возрасте, он получил наставление в вере и духовной жизни от старцев-духовников Русского Свято-Пантелеимонова монастыря на Афоне, а дальнейшая его жизнь и творчество тесно связаны с Оптиной Пустынью и прошли под духовным руководством преподобного Амвросия.

 

Введение

От рождения Константин Леонтьев обладал многими выдающимися дарованиями, но только после обращения к Православию, его таланты, одухотворенные Божественной благодатью, смогли раскрыться и дать по-настоящему зрелые и драгоценные плоды. Считая веру и Страх Божий началом премудрости (Пс. 110:10), Леонтьев писал: «…не верю в безошибочность моего ума, не верю в безошибочность и других, самых великих умов, не верю тем ещё более в непогрешимость собирательного человечества; но верить во что-нибудь всякому нужно, чтобы жить. Буду же верить в Евангелие, объяснённое Церковью, а не иначе. Боже мой, как хорошо, легко! Как всё ясно! И как это ничему не мешает: ни эстетике, ни патриотизму, ни философии, ни неправильно понятой науке, ни правильной любви к человечеству»[1].

Мысль Константина Леонтьева остра и зачастую парадоксальна, кажется, что он соединил в себе несоединимое: страстную любовь к жизни со всеми её красотами и соблазнами, и аскетизм; горячую любовь к России и беспощадную критику разрушительных общественных процессов; любовь и сострадание к ближним с требованиями «деспотизма», государственной, церковной и личной дисциплины, ограждающих человека и общественный организм от духовного загнивания.

Леонтьев верил, что государственное, культурное и духовное возрождение России, само выживание нашей страны зависит от верности тому, что сам он называл «византизмом», — строгом сохранении святоотеческого Православия, силе государственной власти и дисциплины, культурной самобытности и многообразия. Главной опасностью для России он считал смешение с Европой, идущей по пути безбожного либерального прогресса и гуманизма, отказа от веры и церковности, «смесительного упрощения» культуры и самой жизни ради призрачных надежд на земное благоденствие «среднего человека».

На страницах своих сочинений и писем Леонтьев много размышлял о судьбах России, предостерегал от возможности скорого крушения Российской империи и гонений на церковь. Многие его прогнозы и предостережения, так и хочется назвать их пророчествами, сбылись с удивительной точностью. Мыслитель предлагал смелые и дерзновенные шаги по противодействию разрушительным либерально-эгалитарным процессам и поиску особого цивилизационного пути России того, что сам он называл «Новой Восточной культурой» на основе Православия. При этом он был далек от наивного исторического оптимизма и предостерегал: «В прогресс верить надо, но не как в улучшение непременно, а только как в новое перерождение тягостей жизни, в новые виды страданий и стеснений человеческих. Правильная вера в прогресс должна быть пессимистическая, а не благодушная, все ожидающая какой-то весны...»[2]

 

 

Начало странствия

Константин Леонтьев родился 13 января 1831 года в деревне Кудиново Мещёвского уезда Калужской губернии и был седьмым и младшим ребенком в небогатом дворянском семействе.

Начальное образование будущий писатель получил дома, определяющее влияние на становление его личности оказала его мать — Феодосия Петровна. По воспоминаниям Константина Леонтьева она была человеком искренне верующим, но при этом относилась довольно равнодушно к обрядовой стороне духовной жизни, почти не соблюдала постов и не требовала этого от детей. Тем не менее, Феодосия Петровна посещала храм и даже иногда совершала паломничества. Однажды мать взяла маленького Костю с собой в Оптину пустынь. Внешний облик, красота богослужения, самый дух монастыря так понравились мальчику, что, возвращаясь он сказал: «Вы меня больше сюда не возите, а то я непременно тут останусь»[3]. Эти слова стали пророческими.

 

 

Дома была большая библиотека, и ещё в отрочестве проявилась любовь Константина к литературе, с юных лет он ощущал в себе писательский талант и призвание. В 12 лет Константин поступил кадетом в Дворянский полк. Учился он хорошо, а военная дисциплина и аскетический быт даже нравились ему, так же, как и дух товарищества и патриотизма.

Однако через год по болезни Константин вынужден был оставить кадетский корпус, и в 1844 году был зачислен в третий класс Калужской гимназии, которую окончил через пять лет в числе лучших учеников с правом поступления в университет без экзаменов. Дальнейшее обучение он продолжил на медицинском факультете Московского университета. В годы учебы Константин пишет свои первые художественные произведения. В 1851 году молодой автор знакомится с И. С. Тургеневым и получает одобрение и «благословение» маститого писателя заниматься литературным творчеством. Первое напечатанное произведение Леонтьева, повесть «Благодарность», было опубликовано в 1854 году в литературном отделе газеты «Московские ведомости» (с этого началась многолетняя история непростых отношений Леонтьева с другим знаменитым консерватором той эпохи — М.Н. Катковым). В этом же году Константин Николаевич досрочно получил диплом и отправился добровольцем на Крымскую войну в качестве полевого лекаря.

Несколько лет, проведённых в Крыму, стали для Леонтьева временем возмужания и оформления творческих замыслов. Здесь он впервые столкнулся с Востоком и византийским наследием, увидел человеческие страдания и яркие сильные характеры. Его восхитила красота крымской природы, своеобразие и колорит нетронутой европейской цивилизацией жизни народов, населяющих полуостров (русских, татар, греков и др.). Крымская война нашла отражение во многих художественных произведениях Леонтьева, в том числе в рассказах «Сутки в ауле Биюк-Дортэ», «В своём краю», романах «От осени до осени», «Одиссей Полихрониадес». А также в его мемуарах «Сдача Керчи в 55 году», «Моя литературная судьба» и др. В Крыму писатель встретил свою будущую жену.

После окончания Крымской войны, в 1858–1860 годах Леонтьев был врачом и домашним учителем в поместье баронессы М. Ф. Розен в Нижегородской губернии, но тихая, спокойная, всем обеспеченная жизнь была не по душе писателю, жаждавшему славы и яркой жизни, полной борьбы и героизма. В 1863 году он сдал консульский экзамен и поступил на службу в Азиатский департамент Министерства иностранных дел.

Следующие десять лет бывший врач посвятил дипломатической службе: сначала в качестве секретаря русского консульства на острове Крит, потом на должностях вице-консула и консула в различных городах европейской части Османской империи.

 

От консульского мундира к келье Руссика

Дипломатическая карьера Леонтьева складывалась прекрасно: умный, обаятельный, живо интересующийся людьми и местной культурой, он легко находил общий язык как с местными христианами и мусульманами, так и с представителями турецкой власти. Проявляя принципиальность в отстаивании интересов Российской империи и балканских христиан, Леонтьев был весьма успешен и изобретателен в борьбе с влиянием представителей западных держав. Однажды, он даже ударил хлыстом французского консула за оскорбительный отзыв о России, чем вызвал уважение турецких пашей и негласное одобрение начальства и сослуживцев. Леонтьев был вызван для объяснений в Константинополь, для вида его пожурили и вскоре перевели с повышением на другое место службы.

Консул Леонтьев был на хорошем счету у начальства, его отчетами и донесениями зачитывались в Петербурге, они содержали не только важные сведения о состоянии дел во вверенной ему области, но и глубокий анализ и аргументированные предложения по достижению дипломатических побед. Везде, где служил Леонтьев, а это последовательно Крит (ныне Греция), Адрианополь (ныне Эдирне, Турция), Тулча (ныне Румыния), Янина (ныне Греция), Салоники (ныне Греция) русская дипломатия переигрывала «западных партнеров» из Англии, Франции, Австро-Венгрии. Служебные успехи Леонтьева были отмечены наградами, новыми чинами и продвижением по службе.

После Крымской войны роль российских консулов на Балканах резко возросла. Формально 9-я статья Парижского трактата 1856 года запрещала державам вмешиваться в дела Османской империи, но ещё в феврале султан издал хатт-и хумаюн, гарантировавший подданным равенство вне зависимости от веры, право строить церкви и школы, а иностранцам — владеть недвижимостью. На практике это открыло окно возможностей, которым первыми воспользовались западные миссионеры. В Петербурге это восприняли как угрозу. И именно консулы на местах стали главным каналом реакции: они отслеживали настроения, фиксировали притеснения православных и координировали помощь. В разных городах — Белграде, Сараево, Нише, Призрене, Мостаре — консулы не просто защищали права местных общин, но и связывали их с общественными силами в России. Так сложилась связка: консулы на местах собирали сигналы и просьбы, а в России на их основе развернули сеть Славянских благотворительных комитетов. Через эту систему шли деньги на школы и церкви, организовывалось обучение молодёжи в российских учебных заведениях, поддерживались деятели национально-освободительного движения. Характерным примером такого служения стал К. Н. Леонтьев, в разные годы занимавший консульские посты в Адрианополе и Салониках и сочетавший дипломатическую работу с глубоким анализом культурно-религиозной ситуации на Балканах.

Консул Леонтьев был доволен своей жизнью. Служба давала все возможности быть полезным Отечеству, которое он всегда горячо любил, и, потакая тщеславию, открывала путь к дальнейшему карьерному росту — его уже готовили на пост Генерального консула в Османской империи.

Жизнь на Балканах давала Леонтьеву-писателю, богатый материал для литературного творчества, в эти годы он пишет повести «Хризо», «Пембе», рассказ «Хамид и Маноли», составившие впоследствии сборник «Из жизни христиан Турции». Он искренне любил поэзию жизни балканских народов, сохранявших традиционность, разнообразие и колорит, и противопоставлял это соцветие культур западной цивилизации, утилитарной и однообразной.

Служба предоставляла возможности не только для литературного творчества, но и для наслаждения всеми земными радостями и удовольствиями. Вот что писал опытный консул Леонтьев своему молодому сослуживцу, сменившему его на консульском посту в Адрианополе: «Чтобы вполне постичь поэзию Адрианополя, послушайте моих советов: … 1, не откладывая, заведите себе любовницу, простенькую болгарку или гречанку; 2, ходите почаще в турецкие бани; 3, постарайтесь добыть турчанку, это уж не так трудно; 4, не радуйтесь вниманием франков и не хвалите madame Badetti (дочь английского вице-консула в Адрианополе); 5, гуляйте почаще на берегу Тунджи и вспоминайте меня; 6, подите когда-нибудь с кавасом к мечети Султана Баязета и устройте там на лужайке, около киоска, борьбу молодых турок (пехлеванов), под звуки барабана, это прелесть! Я все это помню и понимаю»[4].

 

 

Но душа русского консула не могла насытиться удовольствиями мира сего. К сорока годам он почувствовал усталость и пустоту, ухудшилось здоровье, и его, ещё не старого человека, неожиданно стали посещать мысли о скорой смерти. Господь призвал его через болезнь. Сам Леонтьев так описывает своё чудесное обращение в письме к Василию Розанову:

 

 

И далее, уже в другом письме, Леонтьев продолжает рассказ «чрез несколько времени я отправился на Афон, в знаменитый Пантелеймонов монастырь, где были великие старцы Иероним [Соломенцев] и Макарий [Сушкин]. Как консула, представителя русской власти, меня встретили торжественно. Я прибыл с целою свитой провожатых. А навстречу мне, при колокольном трезвоне, вышел весь монастырь; впереди, со крестом, архимандрит Иероним. Меня с торжеством ввели в собор... Я старался с достоинством принять это чествование, относя его к значению России в судьбе православия. Затем на следующий день я послал к отцу Иерониму с просьбой, чтоб он принял меня наедине... Я подходил к его келье с бесконечною жаждою смирить себя и найти здесь веру. Переступив порог, я подошел к старцу и без слов с рыданием упал к его ногам. Так разрешилась эта напряженная внутренняя драма!»[6] В тот момент начался новый этап его жизни, полный искушений и страданий, но вместе с тем и радостный — он вступил на путь покаяния и обретения Бога.

 

 

Афонские уроки

На Афоне Константин Николаевич прожил более года в Русском Пантелеимоновом монастыре, взяв отпуск по болезни. Испытав в молодости влияние светского эстетизма и западных либеральных идей, он тем не менее всегда сохранял любовь к Православию и красоте богослужения. И если раньше он любил Православие «теоретически», в своём воображении, то теперь всеми силами души Леонтьев стремился «уверовать снова, как верил в детстве, с простотою сердца и живостью»[7]. Предстояло научиться нелегкому труду молитвенного делания, понуждению себя к постам и долгим богослужениям, внимательности к своим помыслам и чувствам — одним словом, азам подлинной духовной жизни в лоне Церкви, дающей плоды — смирение, упование на Бога и Божью благодать, как небесный ответ.

О своем наставнике, афонском старце и духовнике монастырской братии иеромонахе Иерониме (Соломенцеве), Леонтьев оставил воспоминание в мемуарах: «Это был не только инок высокой жизни, это был человек более чем замечательный. Не мне признавать его святым, — это право Церкви, а не частного лица, но я назову его прямо великим человеком с великой душою и необычайным умом… Твердый, непоколебимый, бесстрашный и предприимчивый; смелый и осторожный в одно и то же время; глубокий идеалист и деловой донельзя; физически столь же сильный, как и душевно; собою и в преклонных годах еще поразительно красивый, — отец Иероним без труда подчинял себе людей, и даже я замечал, что на тех, которые сами были выше умственно и нравственно, он влиял еще сильнее, чем на людей обыкновенных. Оно и понятно. Эти последние, быть может, только боялись его; люди умные, самобытные, умеющие разбирать характеры, отдавались ему с изумлением и любовью. Я на самом себе, в 40 лет, испытал эту непонятную даже его притягательную силу. Видел его действие и на других»[8].

 

 

Год, проведенный на Афоне, стал чрезвычайно тяжелым для писателя и дипломата, совершенно далекого от подвижнической жизни монахов. Постная пища, долгие монастырские службы изматывали и доводили до изнеможения. Он вспоминал: «На последнюю заутреню (под Пасху) мне сделалось уже до того дурно, что о. Макарий вышел из алтаря и велел монаху увести меня и положить в постель, и я лежал, а этот монах читал мне причастные молитвы. Такие понуждения духовной любви превосходили, однако, мои телесные силы… — Я мучался нестерпимо на Афоне то тем, то другим…»[9]. Еще труднее давались ему духовные изменения и только мудрое, полное строгости и любви руководство отцов Иеронима и Макария помогало преодолевать все искушения. Часто беседуя с отцом Иеронимом, он открывал ему самые сокровенные помыслы и чувства, рассказывал о происходящих переменах и движениях души. Отец Иероним слушал духовного сына «весело и добродушно улыбаясь, что с ним случалось редко, и говорил: “Вот скажут, однако, на Афоне какие иезуиты: доктора, да ещё и литератора нынешнего обратили”»[10]. Под наставничеством отца Иеронима Леонтьев глубоко раскрыл для себя Православие, он полюбил монашество, учился молитве и началам аскетического делания. «Настоящие православные идеи, — уже позднее писал Леонтьев, — у нас так забыты и засыпаны так давно всяким утилитарным, гуманистическим и другим западным хламом!.. Мне в 40 лет нужно было снова уверовать, прожить год на Афоне… Для меня то время было каким-то возрождением сердечным и умственным, как бы вторым крещением…»[11]

 

 

Старец благословил послушника Константина посещать афонские монастыри, скиты, кельи, и Леонтьев путешествовал по Святой горе, знакомясь с жизнью афонского монашества. Позднее Леонтьев расскажет от этом в своих воспоминаниях: «Четыре письма с Афона», «Воспоминание об архимандрите Макарии, игумене русского монастыря святого Пантелеймона на горе Афонской», «Пасха на Св. горе Афон», «Моё обращение и жизнь на Св. Афонской горе». Большая часть из них была опубликована только посмертно.

Эти произведения и сегодня представляют большой интерес для всех, ищущих православной веры и стремящихся ко спасению. Леонтьев особо подчёркивает значение монашества, не только для самих монахов, но и для мирян, живущих семейной жизнью, говорит о важности духовного делания: «С первого взгляда кажется, например, что монашество, отрекающееся от семьи, есть логическая антитеза семьи. Однако на деле оказывается иное. Брак есть своего рода аскетизм, своего рода отречение. Строгий, религиозный, нравственный брак есть лишь смягченное монашество: иночество вдвоем или с детьми-учениками... Без монастырей, без этих скопищ, так сказать, крайнего отречения пали бы последние основы для поддержки того среднего отречения, которое необходимо для хорошей семьи»[12].

Леонтьева радовала жизнь на Афоне, но вместе с тем телесное здоровье его ухудшилось. Старцам-духовникам было хорошо понятно, что новообращенный дипломат ни духовно, ни физически не готов понести подвижническую жизнь афонского монаха. Через год отец Иероним благословил его выйти в отставку, вернуться в Россию и держаться Оптиной Пустыни.

Но вернуться в Россию Константин Николаевич смог только через два года. Нужно было поправить здоровье и уладить вопросы с отставкой. В это время он жил сначала в Константинополе, а потом неподалёку на острове Халки и написал здесь два своих лучших произведения. Семя, посеянное отцом Иеронимом, упало на добрую почву, и характер его литературного творчества совершенно изменился. Оставив прежние «бытовые картины» и «любовные повести», он написал глубоко христианские по содержанию и образу мышления сочинения. Уже на склоне лет он вспоминал: «Знаете ли Вы, что я две самые лучшие свои вещи — роман и не-роман («Одиссея» и «Византизм и славянство») — написал после полутора года общения с афонскими монахами, чтения аскетических писателей и жесточайшей плотской и духовной борьбы с самим собою? (С ужасом и благодарностью я вспоминаю теперь об этих жестоких и возвышающих сердце временах!)»[13].

 

 

Оптина пустынь: Долгий путь к «Консульскому домику»

В 1874 году, выйдя в отставку, Леонтьев возвращается в Россию, посещает Оптину Пустынь и знакомится со старцем Амвросием (Гренковым), сыгравшим огромную роль в его жизни, а также с иеромонахом Климентом (Зедергольмом), этническим немцем, перешедшим из протестантизма в Православие. Отец Климент, исполнявший послушания библиотекаря в скиту и письмоводителя у старца Амвросия, стал близким духовным другом и собеседником Леонтьева до свой кончины в 1878 году.

Бывший дипломат посещал монастырь в 1875-1877, 1879-1880, 1886 годах, живя там уже по нескольку месяцев. Сначала он приезжал в обитель в пост — говеть и исповедоваться у старца; потом прожил зиму в скиту, проводил летние месяцы при монастыре; а в 1887 году поселился за оградой обители в доме, который оптинцы стали называть «консульским».

Первое время Константину Николаевичу было трудно привыкнуть к манере старца Амвросия. В отличие от строгого и величественного отца Иеронима, с которым Леонтьев имел многочасовые духовные беседы, батюшка Амвросий много шутил, всё время торопился и просил говорить покороче.

«Отец Амвросий мне чрезвычайно понравился, — вспоминал писатель, — но я все-таки в течение пяти лет не получал от него тех утешений, которые получал от более сурового о. Иеронима Афонского. А душевная моя жизнь была очень сложная, трудная, очень запутанная... Ужаснее всего было то, что надо было говорить о. Амвросию все кратко, все только в окончательном выводе, без всяких объяснений. И это была мука — после Иеронима, который со мной беседовал, расспрашивал, объяснял, богословствовал, — слышать всякий раз: “Вы покороче; я утомлен; я очень слаб, Вы без предисловий; ждет игумения; ждет одна купчиха-вдова уж третий день. Покороче!”»[14]

 

 

Но однажды, ожидая в приемной встречи со старцем, Константин Леонтьев взмолился всем сердцем: «Господи! Наставь же Старца так, чтобы он был опорой и утешением! Ты знаешь мою борьбу!» И произошло чудо в их отношениях. «Отец Амвросий на этот раз продержал меня долго, успокоил, наставил, и с той минуты все пошло совсем иначе. Я стал с любовью его слушаться, и он, видимо, очень меня любил и всячески утешал. И вот с тех пор я лет 12–13 прожил под его руководством и видел от него столько добра, столько любви, столько тонкого понимания и сердца моего, и потребностей моих, что и выразить не могу!»[15] — писал Константин Николаевич.

Друзья и знакомые Леонтьева опасались, что старец запретит ему заниматься литературным творчеством и публицистикой. Но отец Амвросий не только не запретил писательский труд, но даже настаивал на его продолжении. Более того, он благословил своего пылкого духовного сына, который поселившись в Оптиной, мечтал о том, чтобы оставить писательство и «предаться посту и молитве», выписывать периодику, быть в курсе общественных, политических и литературных событий и принимать в них участие. Известно, также, что Леонтьев обсуждал со старцем основные тезисы своих статей и советовался при выборе тем.

Не имея времени на долгие разговоры с многочисленными посетителями, батюшка Амвросий благословил Константина Николаевича проводить беседы с образованными паломниками по интересовавшим их богословским, философским или общественным вопросам.

Жизнь Леонтьева после возвращения в Россию складывалась очень непросто и стала для него настоящей школой смирения: постоянно давали знать о себе многочисленные болезни, тяжелым душевным недугом страдала жена, денег не было и оставались большие долги. Но, пожалуй, самым сложным было почти полное игнорирование и замалчивание его сочинений издателями и критиками. Слишком чуждыми казались прогрессивной публике слова Леонтьева о Страхе Божьем, аскетизме, необходимости укрепления основ православной монархии и т.д.

С 1875-го по 1879 год Константин Николаевич жил преимущественно в родном Кудиново, посещая время от времени Оптину, Калугу, Москву. В это время публикуются и получают некоторую популярность его художественные произведения. Читающая публика знает его лишь как автора замечательных повестей и рассказов «Из жизни христиан в Турции». В эти же годы он пишет ряд политических статей и прекрасную балканскую сказку «Дитя души».

 

 

В 1880 году Леонтьев на несколько месяцев переехал в Варшаву. Здесь он работал заместителем редактора газеты «Варшавский дневник» — малотиражном издании, стоящем на православно-монархических позициях. Впервые он получил выход на сколько-нибудь широкую аудиторию, и в каждом номере выходили его блестящие передовые статьи. С конца 1880-го по 1887 год Константин Николаевич жил в Москве и служил цензором в Московском Цензурном комитете.

В 1880-1882 годах Леонтьев публикует статьи «О всемирной любви. По поводу речи Ф. М. Достоевского на Пушкинском празднике», «Страх Божий и любовь к человечеству…», соединив их затем в брошюре «Наши новые христиане. Ф. М. Достоевский и гр. Лев Толстой», в которых он критически судит о религиозных взглядах Достоевского и Толстого. На примере произведений наших великих писателей и властителей умов Леонтьев критикует явление, которое назвал «розовым христианством»:

 

 

Отвечая Ф. М. Достоевскому, говорившему о «всемирной любви» к человечеству русского народа и ни словом не упомянувшего о Церкви, ученик преподобного Амвросия пишет: «Любить Церковь — это так понятно! И эта любовь гораздо осязательнее и понятнее, чем любовь ко всему человечеству, ибо от нас зависит узнать, чего хочет, чего требует от нас Церковь»[17].

В середине 1880-х годов у Леонтьева появился круг учеников и последователей, а сам мыслитель разрабатывал идею о «Новой восточной культуре», как православной альтернативе безбожному либеральному западному прогрессу.

Осенью 1887 года Константин Николаевич вышел в отставку и переехал в Оптину пустынь, где снял у ограды монастыря двухэтажный дом. Сюда Леонтьев перевозит старинную мебель из своего родового имения и библиотеку. Здесь он принимал гостей, среди которых были граф Л. Н. Толстой, философ В. С. Соловьев и другие. В Оптиной он пишет такие работы, как «Записки отшельника», «Национальная политика как орудие всемирной революции», «Анализ, стиль и веяние».

 

 

Он ясно видел и глубоко понимал проблемы и опасности наступавшей безбожной цивилизации — всё то, что ускользало от большинства современников, обманутых ложными мечтами «о свободе» и «прогрессе». Его исполненные тревоги за Россию слова звучат как предостережение и грозное пророчество: «Нам надо самим стать погуще, т. е. поправославнее, чтобы образованные люди стали внутренне бояться греха... А не станем [погуще] — так и пропадем лет через сто: или сольемся воедино с общеевропейской республикой, или будет китайское нашествие, весьма, конечно, бесцеремонное; китайцы — люди серьезные, они на наших европейцев не похожи! К тому времени чему нужно для всеразрушения обучатся»[18].

При этом Леонтьев отнюдь не был сухим моралистом, призывающим «запрещать и не пущать». Главным критерием развития государства он считал красоту как плод жизни народа, культуры, цивилизации. При этом красоту он понимал широко, не столько как произведения высокого искусства, сколько как красоту жизни, включая человеческие характеры и быт; даже государственное устройство, по мнению Леонтьева, должно быть красивым.

 

 

Конечно, Леонтьев не забывал об обете, данном Богородице при чудесном исцелении в Салониках. Промыслом Божьим под духовным окормлением старцев он проходил долгий путь послушания, смирения, очищения от страстей, и вот пришла пора. В 1891 году старец Амвросий Оптинский благословил Леонтьева на монашеский постриг с именем Климент в память о его духовном друге иеромонахе Клименте (Зедергольме). Постриг был совершён 18 августа в Иоанно-Предтеченском скиту Оптиной пустыни.

 

Троице-Сергиева Лавра: последняя переходная пора и вечный покой

Последний период земной жизни для монаха Климента наступает в сентябре 1891 года с переселением в Сергиев Посад. Мысль поселиться здесь или в самой Троице-Сергиевой Лавре пришла к Леонтьеву ещё в первой половине 1884 года и посещала его вновь перед выходом в отставку. Монастырское уединение, возможность быть под руководством благодатного старца Варнавы Гефсиманского, — и в то же время близость к Москве, откуда его легко могли бы навещать друзья и ученики, — вот что располагало Леонтьева к выбору места.

Летом 1891 года старец Амвросий, предчувствуя свою скорую кончину, и зная, кроме того, потребность Леонтьева в хороших врачах для лечения его тяжелых болезней, незадолго до монашеского пострига благословил духовного сына на переезд. Старец советовал осмотреться и, если будет тяжело, вернуться. Прощаясь с отцом Климентом, старец Амвросий сказал ему: «Мы скоро увидимся»[19].

По дороге в Посад Леонтьев два с половиной дня провёл в Москве, удивив друзей и знакомых необычайной нравственной переменой. «Он был спокоен, радостен и оживлён» — пишет навещавший его ученик. В Сергиевом Посаде отец Климент поселился в лаврской гостинице, желая со временем устроиться в монастырь или нанять небольшой домик.

В последние месяцы жизни (осень 1891 года) К. Н. Леонтьев жил при Троице-Сергиевой лавре, и этот период стал для него временем напряжённой духовной работы. Его духовником тогда был преподобный старец Варнава Гефсиманский (1831–1906), иеромонах Гефсиманского Черниговского скита — известный подвижник, к которому стекались за советом тысячи людей; он отличался даром утешения и умел соединять строгость аскетического взгляда с сердечной отзывчивостью. По благословению преподобного Амвросия Леонтьев был поручен духовному руководству отца Варнавы, и именно у него он исповедовался и стремился «достроить» свою жизнь в согласии с обетами, данными ещё в молодости.

Тесно соприкасался Леонтьев и с кругом молодых лаврских и академических деятелей, среди которых выделялся иеромонах Трифон (в миру князь Борис Петрович Туркестанов; 1861–1925) — в те годы молодой, но уже заметный церковный служитель, духовный сын старца Варнавы, а в будущем — знаменитый московский архипастырь, епископ Дмитровский. Хотя прямых свидетельств их личных бесед немного, их объединяло общее пространство лаврской и околоакадемической среды и близость к фигуре преподобного Варнавы: Трифон глубоко чтил старца и постоянно с ним советовался, а Леонтьев искал в лаврской атмосфере ту самую «церковную строгость», которая соответствовала его пониманию Православия. Для Леонтьева эти связи были важны как подтверждение того, что искомый им «византийский» идеал веры — не отвлечённая теория, а живая традиция, сохраняемая в русских обителях.

Приезжавшие к нему друзья и ученики отмечали: «Мирное, мягкое, радостное настроение его продолжалось; он не мог им нахвалиться и очень часто возвращался к разговору о незаменимости чувства, какое он переживает, о пользе “внимания себе”. Жизненности у него было очень много. Обычный блеск его мысли, острота языка теперь были чарующи под влиянием переживавшегося им чувства. Я не могу забыть нашей поездки в прекрасную сентябрьскую погоду в Гефсиманию, к Черниговской, в Вифанию. Это была последняя его поездка, это были последние его восторги красотою природы мира — и он жил полною, непередаваемою пересказом, жизнью»[20].

Незадолго до кончины о. Климента его навестил ректор духовной Академии, будущий митрополит Антоний (Храповицкий), об этой встрече он позднее напишет: «Предо мною был светский писатель, просвещенный и смелый, для которого Церковь была выше и дороже, чем государство или нация, — который представлял себе и читателю нашу Русь не как часть “культурной и просвещенной” Европы, а как часть Вселенской, Православной Христовой Церкви! Полная противоположность таким воззрениям даже моих любимейших писателей, а также моих преподавателей, моих знакомых, родственников и даже знакомых священников»[21].

10 октября 1891 года скончался старец Амвросий, а 12 ноября того же года последовал за ним его постриженик отец Климент. Он умер от воспаления легких. Перед смертью он исповедовался и причастился Святых Христовых Таин.

 

Заключение

После смерти К.Н. Леонтьева (монаха Климента) вышли его автобиографические заметки, в которых он, в частности, писал: «Хочется, чтоб и многие другие образованные люди уверовали, читая о том, как я из эстетика-пантеиста, весьма вдобавок развращённого, сладострастного донельзя, до утончённости, стал верующим христианином, и какую я, грешный, пережил после этого долголетнюю и жесточайшую борьбу, пока Господь не успокоил мою душу и не охладил мою истинно-сатанинскую когда-то фантазию»[22].

«Многие, конечно, не допускают и мысли, чтобы образованный человек нашего времени мог так живо и так искренне верить, как верит простолюдин по невежеству. Но это большая ошибка! Образованный человек, раз только он перешёл за некоторую, ему понятную, но со стороны недоступную черту и мысли, может веровать гораздо глубже и живее простого человека, верующего отчасти по привычке (за другими), отчасти потому, что его вере, его смутным религиозным идеям никакие другие идеи не помешают»[23].

 

 

Жизненный путь Константина Леонтьева остается примером покаяния и духовного преображения. А его обширное наследие, не оцененное по достоинству современниками, становится все более востребованным. Один из величайших писателей и мыслителей русской культуры оставил нам не только произведения литературы, но и свои жизненные ориентиры: верность Церкви, строгое хранение Православия, необходимость страха Божьего и аскетического делания для победы над грехом, мужество и смелость, любовь к Богу и Отечеству.

 

Алексей Матвеев